ЛуганскИнформЦентр продолжает публиковать рассказы, рожденные в горниле специальной военной операции. Ранее мы уже представляли произведение бойца ополчения и СВО (2015-2023), социального координатора фонда «Защитники Отечества» в ЛНР Андрея Огилько. Сегодня публикуем главу из его новой книги, выход которой готовится в санкт-петербургском издательстве «Лира».
Андрей Огилько
«О пленных Тарасах замолвите слово»
В лесополке, напротив нашей, обнаружился вражий опорник. Пока пустой, но рупь за сто даю, очень скоро будут «заселять». А раз так, то надо подготовить «новоселам» торжественную встречу. И чтоб непременно с подарками. Пушкин, профессионалище и умница Пушкин, умудрился скатить нашу ЗУ-шку вниз, сквозь всю посадку и загнать ее в густой кустарник на краю. В трехстах метрах от позиции укров и буквально за пару часов до того, как укры выйдут из леса справлять новоселье.
Незалежные были, видать, не сильно опытные. Вышли к опорнику плотной кучей, около взвода. Да еще и встали там, на виду: наверное, старший группы распределял народ по позициям. Не успел. Цыган в момент поймал вражье войско в коллиматор, я выставил на дальномере триста пятьдесят…
— Давай!
Цыган жмет на педаль. Еще раз. И еще. И… больше не надо. А у машины блюет Пушкин. Зря он в бинокль решил посмотреть, что делают с человеческими телами снаряды, калибром 23 миллиметра, в основном, осколочно-фугасные. Взвод просто разлетелся по этой поляне малоопознаваемыми фрагментами.
Этот же опорник нам, с группой Поляка, пришлось штурмовать самим, спустя несколько дней. Лесник и Яцык с двух сторон заходили на Житловку, а опорник, уже снова заселенный в одну из ночей, сильно мешал Яцыку с правого фланга. Снова кошмарить ЗУ-шкой уже укрытый личный состав было ни разу нецелесообразно, посему было постановлено подтянуть поближе Комсомольца, Сову и всю их минометную ОПГ. И закидать перед штурмом незалежных «подарками».
Зу-шке нашей, в программе этого фестиваля, места не нашлось. А поучаствовать, таки, хочется. Так что, оставив разобиженного Пушкина на машине, мы с Цыганом нарядились в рэмбов, забили карманы разгрузов магазинами и гранатами и засели в уже знакомых кустах с Поляком и его оторвышами.
Сову, Комсомола и Пашу корректировать почти не приходится. Захар (минометный, а не противотанковый), только раз подправляет чуть вправо, и мины ложатся, по нашему ощущению, прямо в окопы и блиндажи великих укров.
— Поляк — Захару!
— На связи Поляк!
— Крайние пять пошли. Выстрел!
— Принял!
Поляк зачем-то ее раз проверяет, плотно ли застегнута каска, обводит шальными глазами притихшую банду:
— Готовы?
Вопрос риторический. К «накату» никто никогда не готов, хоть ты всю жизнь прослужи в штурмах. Ведет себя каждый по-своему, но вот не видел я ни одного спокойного и прямо нацеленного на предстоящий бой. На Яцыка, например, нападает настоящий словесный понос. Косяк каменеет, молчит и зыркает исподлобья. У Кипиша не на месте руки: ощупывают ремешки, карманы, отсеки, шарят по снаряге. Меня, кстати, начинает трясти, как замерзшего цуцика, прямо крупной дрожью. И поделать с этим я решительно ничего не могу. Сначала сильно напрягало, думал, что трус. Потом, в пятнадцатом еще, парни-добровольцы из Новочеркасска, оборжали и объяснили: трусость тут не при делах. Просто организм выплескивает в кровь столько адреналина, что сам не успевает его переработать. А трусит… трусит каждый, кто бы что ни говорил. И каждый справляется со своим страхом, втягиваясь в жесткий ритм пехотного боя. Трясучка моя, кстати, проходит бесследно с первыми выстрелами и первым шагом.
Третья мина поднимает на воздух бугорок, где кажется, находилось пулеметное гнездо. И Поляк вскакивает на ноги:
— Пошли, пошли, пошли!
Выскакиваем из кустов, как черти из табакерки. Надо эти триста метров по открытому, проскакать, аки дипломированные сайгаки. Пока не прочухались супостаты после минометов и не дали в ответ. Потому и рванул Поляк группу, не дожидаясь конца артподготовки. Пока в незалежных летит, головы над бруствером не высунут.
Четвертая поднимает на воздух добрый кусок укрепа. Ходу, ходу!
Бегать в полной снаряге — ну так себе удовольствие напашник колотит по бедрам, ноги деревянные уже на второй сотне метров, воздуха хронически не хватает, и горят легкие. Мать его, а это ж еще бегать и стрелять надо там, в окопах.
Пятая мина, последняя. Попала тоже удачно, а нам еще копытить почти сотню метров. Никто не орет и не стреляет, только топот ног и тяжелое дыхание. Успеваем. Укры еще не поняли, что обстрел закончился, а мы валимся прямо им на головы. В прямом смысле, валимся: падаем в окопы, съезжаем на задницах. Первые выстрелы, крики, крики… Криков больше, чем стрельбы.
Полусъезжаю-полупадаю в яму. На краю сознания, внутри меня, кто-то ехидно констатирует, что без посторонней помощи я отсюда хрен выберусь. Приземляюсь на что-то живое и копошащееся. Отпихиваюсь локтями и ногами, стараясь побыстрее встать и повернуться. И ору, ору диким ором, еще не успев даже подняться.
— Лежать, лежать тварь! Рылом в землю! Не дергаться, башку прострелю!
Наконец, поворачиваюсь лицом к тому, на что упал. Ну да, так и есть, басурман. Лежит скорчившись, закрывая руками голову. Так, наверное, и пролежал, в течение всего обстрела. И сейчас еще даже не понимает, что вообще, происходит. Автомат просто держит как палку, за середину. От моих воплей, супостат поднимает голову и поворачивает на меня совершенно белое лицо с огромными, наполненными страхом и растерянностью, глазами. Молодой совсем…
Я понимаю, что он меня попросту не слышит и вообще, не понимает ситуации.
— Зброю кидай, сука! Кидай, бо пристрелю!
ВСУ-шник пытается встать, какими-то дергаными, неуверенными движениями. Автомат ему мешает, но он вряд ли соображает, что у него в руках вообще что-то есть и продолжает сжимать его побелевшими пальцами.
Блин, ну не могу я в это стрелять. Коротко размахиваюсь, и бью прикладом прямо в белое ошалевшее лицо. Э-э-э… прикладом? Только в момент, когда АКМС уже летит к цели, я вижу, что забыл разложить приклад. И хохол сейчас получит в зубы не гуманной накладкой, а угловатым и очень твердым затыльником.
Хрясь! Треск ломающихся зубов (а может, и костей) я слышу так громко и явственно, что в голове молотком стучит одна фраза: бли-и-ин, это же пипец, как больно! Но лучше уж так, чем короткая очередь в эту же башку. Укра откидывает к стенке, в глазах — целая гамма чувств: растерянность, боль и, наконец-то, проблеск понимания.
— Зброю кидай, падла! — Продолжаю орать, целясь прямо между наполненных страхом глаз.
Фух! Все, понял, оттолкнул автомат к моим ногам, а сам опять скорчился, закрыв руками затылок. Молодец, поживешь еще. Оглядываюсь по сторонам, в ожидании новых супостатов, рвущихся в бой. Не. Слава Кукулькану, не наблюдается. Стрельбы вообще мало, теперь четко это слышу. Парни орут примерно то же, что и я несколько секунд назад. Желающих геройски сдохнуть, без вариантов, у незалежных оказалось на удивление мало. Остальные шустро побросали оружие и исполнили «тризуба». В смысле, вместо трех зубьев — две поднятые вверх руки и башка посередине. Зато без дополнительных отверстий и вполне пригодная для того, чтобы и дальше в нее есть.
Поляк гордо докладывает о взятии вражьей позиции. Белый, в рацию, хвалит и велит закрепляться. И тут…
— Белый, пленных куда?
Рация секунду молчит, потом, с ровного, начинает орать:
— Каких еще, в жопу, пленных?!
— Обычных, хохляцких, — докладывает Поляк, — в количестве шестнадцати штук. Сдались во время штурма.
— Сколько?! — Ваню, кажись, сейчас хватит инфаркт. — Мне их девать некуда, Поляк! Мне похрену: хочешь — пристрели, хочешь — домой отпусти. Только мне башку не кипяти. Некуда мне их, понял?!
М-да, ситуевина. Стрелять пленных хохлов, понятно, никто не будет. И Ваня бы не стал, кстати. А вот куда их теперь — вопрос вопросов. Не отпускать же, в самом деле. Цыган, вон, уже деловито обирает тарасиков на предмет хорошей брони, снаряги, аптечек и оружия. Попандопуло, блин, из Свердловки.
— Ты еще, — фыркаю, — берцы с них поснимай, мародера кусок.
— Трофеи, Док, — сияет Попандопуло, — никто не отменял.
Машу рукой. Хрен с ним, с Цыганом, тут проблема глобальнее. И самая фишечка — вообще непонятно, что с этим делать.
А решение приехало само, минут через сорок. Чеченцы, молодые пацаны из Росгвардии, нарисовались на «буханке» и Иже пятом, с люлькой. Вообще, их сюда закинули в качестве то ли военной полиции, то ли комендантских взводов, поддерживать порядок на освобожденных территориях. В боевых действиях не используют. Ну вот, раз комендачи, то…
— Шамиль, брат! — вижу лично знакомый бородатый фейс. — Пленных надо?
Ох, это надо видеть! Лицо пацана светится таким счастьем, будто я ему на днюху «Ламборджини» подарил.
— Э, брат, надо, конечно! А сколько?
— А всех забирай, — делаю барский жест, — в розницу не отдаем, только оптом.
— Заберем, брат, от души!
Теперь у меня просыпается ехидненький такой интерес. Стоят ребята аж на Краснореченске, это километров пять-семь отсюда. Каким образом толпа пленных тарасов туда попадет? Чеченцев с десяток, еще шестнадцать рыл в УАЗ попросту не поместятся. Ка-а-ак, блин, они это сделают?
Сделали, кстати, очень просто. Из того же УАЗика появилась целая куча пластиковых наручников-хомутов. Такие, самозатягивающиеся. Великих укров пристегнули по парам, как детишек в детском саду Троих трехсотых сердобольно засунули в грузовой отсек. Потом, на манер той же детсадовской группы, построили пары в колонну. Между «буханкой» и мотоциклом. Автоматчик в УАЗике спереди, автоматчик в люльке Ижа, сзади. И:
— Э, бегом марш!
Мы, понятно, ржали. Такой оригинальной транспортировки пленных, мне видеть еще не доводилось. Ладно, дай бог, чтобы до Краснореченска нормально добрались. Других вариантов все равно, нету.
— Пошли, лишенец, Пушкин там заждался.
— Док!.. Помоги, а.
— Что, награбил столько, что унести не в силах?
Вот ни разу не ошибся. Прем обратно еще три броника и кучу «Док, это очень нужных» вещей. Это жухало умудрилось даже у чеченцев отжать пар пять вот этих пластиковых наручников. И по ходу, я этими наручниками, буду Цыгана теперь к машине пристегивать, когда у него снова сорочий инстинкт пробудится.
