О новом авторе литературы СВО фельдшере Лукасе Аппероле, в 2022–2024 годах работавшем в группе эвакуации раненых, о его новой книге «Мы были людьми» и лучшем очерке этого сборника ЛуганскИнформЦентру рассказывает писатель и журналист Глеб Бобров.
ЦВЕТ РОССИЙСКОЙ НАЦИИ
Представляя в Луганске свои книги, генеральный директор издательства «Яуза» Павел Быстров оставил мне ящик изданий для передачи кадетам. Среди прочих, о которых я уже так или иначе рассказывал, был сборник фронтовых очерков — книга «Мы были людьми» Лукаса Аппероля. Псевдоним неслучаен, он сочетает в себе «свет» (Lucas) и известный итальянский горьковато-сладкий аперитив (Aperol), отсылающий к мирной жизни, которую война «отменила». Это имя не маскировка, а код: как остаться человеком в пекле, сохранить свет внутри и не забыть, что до окопов было лето, солнце и беззаботность. Сам автор называет себя «очевидцем из группы эвакуации» и пишет не о пафосе, а о чистилище, где рождается подлинное. Быстров рассказал мне об авторе, мол, талантливый человек талантлив во всем: дизайн книги построен на графике автора. И вот натыкаюсь в сети: «Лукас Аппероль. „Молчание степей“, барельеф, 100×70 см». Это его авторская работа размером метр на 70 см. Судя по всему — скульптурный пластилин, но это не точно. Макет возможного памятника.
Ниже — самый сильный, на мой взгляд, рассказ из этого сборника.
Лукас Аппероль, очерк «Лимон», май 2022 года.
Часто ли вам пишут незнакомые люди? Если и пишут, то, скорее всего, только для решения каких-то целевых вопросов, что называется, не по своему желанию, а по указанию кого-то. Все свои — они ведь держатся рядом. Пусть даже и в сетевом поле, но все равно на короткой дистанции.
Так и у меня обычно бывает. Но вот не столь давно этот, казалось бы, нерушимый принцип переиграла одна женщина, которая постучалась мне в личные сообщения. Она писала, что мы с ней, оказывается, знакомы. И рассказывала о том, что год назад мы с ней поговорили всего минут десять, но, несмотря на спешку и суету, даже успели обменяться номерами. И что самое интересное (меня удивило), оказывается, я ей передавал какие-то фруктовые косточки, которые, как оказалось, еще и проросли.
Что за «суета» и какое «деревце продолжает жить» мне было непонятно. Я в своей голове все складывал какие-то ассоциации, переворачивал одно и другое, но вспомнить так ничего и не смог. Подумал даже, что, возможно, она меня с кем-то перепутала. В принципе, можно было ее попросить и напомнить обстоятельства нашей встречи, а в то же время и неудобно, вдруг получится, что речь идет действительно обо мне, а человек, сам того не желая, начнет сомневаться в важности своего чистосердечного посыла, еще и накрутит себе мысль о некоем моем равнодушии.
В общем, расспрашивать я пока не решился, решил поддакивать, сказав, что более полно отвечу ей попозже, как будет свободное время. А между тем женщина продолжала мне писать, выказывая желание помочь имеющимися у нее возможностями в решении некоторых наших проблемных вопросов на предмет все того же недостающего обеспечения. Как я понял, она входила в одно из больших гуманитарных сообществ, поэтому могла нам достать что-то нужное.
Вот и как ее вспомнить? Даже людей-то на фронте некоторых не узнаешь, с которыми, казалось бы, полгода назад тесно выполнял одни задачи, а тут человек с сиюминутной встречей годовалой давности. Не то чтобы даже стыдно, а просто неудобно — не вспоминается. А нужно, ведь для нее это важно.
В тот же день утром, когда готовили яичницу, как обычно, стали приправлять ее луком. Сетчатый мешок семейства лилейных стоял у самого входа в глубокий подвал, посередине этого мешка было разорванное отверстие. Его сделали специально, чтобы было легче доставать луковицы. Вроде бы все, как всегда, если бы не одна деталь: каким-то образом недалеко от нашего хранилища стоял одноразовый кофейный стакан, в котором сидел тот самый овощ. Один из моих товарищей посадил луковицу в воду, в стакан из-под кофе. Я, когда увидел, спросил: «А зачем ты лук посадил?».
— А он будет там расти, — ответил мне наш водитель.
После этого ответа вопросов от меня более не последовало. Значит, так нужно, ну и пусть растет.
И вот после этого эпизода меня в буквальном смысле и пробило. Я вспомнил то самое лимонное деревце и смысл его проращивания. Предыстория тех событий была весьма тяжелая.
В общем, было это в прошлом году, во второй половине апреля. Тогда уже начала прорезаться первая листва, а весеннее солнце теплило жизненную силу будущих всходов. Но жарило землю не только земное светило, а еще и горячие разрывы, которые пронизывали землю многочисленными осколками, шрапнелью и другой металлической нечистью. На северной окраине Харькова шли ожесточенные бои позиционного характера. В те самые времена я был на должности фельдшера в составе смешанного пехотного взвода, а располагались мы на дорожной развязке, которую условно именовали «крестом».
По внешним краям этого транспортного узла были установлены фортификационные сооружения в виде хорошо укрепленных капониров и огневых точек, хотя сама локация не имела как стратегического, так и тактического значения. Изначально там организовали блокпост донецкие ополченцы, а уже позже эта локация стала каким-то «вместилищем воинства», которому вначале просто определили это место, а после воинство само разместилось и разжилось до того самого фортификационного уровня.
Вот и мы прибыли туда как на какой-то перевалочный пункт, с которого должны были идти куда-то дальше. Мы находились не особо далеко от красной зоны и были на допустимой дистанции огневого поражения артиллерийских систем противника, поэтому по нашему району сосредоточения нередко приходилась либо кассетная, либо минометная россыпь прилетов.
Было вполне понятно, почему по нам били: тот самый «крест» располагался на главной дорожной магистрали, своего рода логистической артерии, через которую постоянно двигались бронетехника и транспортные грузовики с провиантом.
И вот в один из дней так же мимо нашего укрепленного лежбища, только с хлюпающим и шуршащим звуком, пролетает армейский грузовик, у которого спущены задние колеса. Немного погодя он останавливается, и из его кабины выпрыгивает растерянный водитель, который поспешно направляется к стоящему на дежурстве постовому. Со стороны не совсем было понятно, что происходит, однако, видно, что начинается какая-то суета и, возможно, кому-то срочно нужна помощь, потому что все рядом находящиеся вдруг разом забегали с какими-то криками.
Донеслись эти крики и до нас, когда запыхавшийся от бега престарелый ополченец на выдохе вымолвил: «Мужики, у вас медиков нет? Там тяжелых привезли». Ну, все, естественно, и показали на меня, подпинывая, чтобы я собирался быстрее. Хотя, если признаться, то мне, конечно, было страшно столкнуться с тяжелыми случаями, потому что большого опыта тактической медицины у меня к тому времени еще не было, собственно, как и объемного созерцания вываливающихся органов и оторванных конечностей.
Но идти нужно было, потому что на том, казалось бы, обжитом цивилизацией «кресте», кроме меня, не было ни одного человека, который мог бы без дрожи в разуме оказать первую помощь (хотя, может, и были сведущие, да затерялись где-то).
Поэтому я сорвался, даже толком не экипировавшись, а когда прибежал на место, то увидел толпу военных, которые просто наблюдали за происходящим, но никак не прикладывали усилий, чтобы помочь раненым.
Начинаю их спрашивать, куда идти и кому оказывать помощь, а мне отвечают: «Залезай в грузовик, там они лежат». Хотя еще до этих слов я уже расслышал доносившиеся стоны раненых. Начинаю закидывать сумку, потом переваливаюсь на борт и вижу испещренный осколками тент грузового отделения, внутри которого находятся два лежачих побратима.
У одного из них на кожном лоскуте ниже колена свисала изувеченная часть ноги, а у другого на нижней поясничной области зияло очень большое рваное отверстие. Начинаю оказывать им первую помощь, вернее, если говорить объективно, стабилизировать состояние. Помочь я мог только одному, другому можно было тогда помочь только словом — или чем-то другим… И вот это самое другое проявилось позже.
Когда стали перекладывать раненых с грузовика на какой-то пассажирский микроавтобус, получилось так, что в силу малой вместимости с тем самым невезучим солдатом поехал сопровожающим я. Всю дорогу по пути следования он бранился, метался в каких-то бесполезных телодвижениях и выдавливал из себя что-то еще разумное. Сам солдат мне в отцы годился, его лицо было изрыто оспинами морщин, а волосы были белесыми. И вот когда уже стали подъезжать к границе, он мне и сказал, чтобы я полазил у него в нагрудных карманах и поискал какие-то семена. А я, если честно, уже не мог понять ход его мыслей, не понимал, исходили ли они от разума или спускались по извилистому пути бреда.
А он все напирал и напирал, объясняя свое желание тем, что мне легче это сделать, чем ему самому. В общем, упросил он меня, и нашел я какие-то семена в его кармане, даже и не семена вовсе, а какие-то косточки, больше похожие на цитрусовые.
— Ты ведь достал? — спросил он меня.
— Достал все, что были, — ответил я.
А дальше он сказал те слова, которые я еще долго не мог переварить. Он уже говорил спокойно и медленно, без каких-либо судорожных подергиваний и всякой брани, он сказал следующее:
— Ты знаешь, мне вот уже много лет жизни, а у меня ничего нет. И никому я ничего не делал, ни хорошего, ни плохого. И вообще ничего — значит, и не жил совсем. А эти косточки от лимона, их нужно посадить, тогда моя жизнь продолжится. И будет иметь смысл. Посади их.
После этих слов он еще долго всматривался в окно пролетающей мимо жизни и тихо повторял свое «посади», а потом его взгляд и вовсе застыл на одном месте, потом его не стало. Я не сразу это понял, больше отвлекался на дорогу, торопил себя мыслью, что успеем и все обойдется, потому что мы уже к тому моменту практически приехали на границу, где по соседству с приемным пунктом МЧС располагалось подразделение специального медицинского отряда. По приезде, когда выгружали раненого, стало понятно, что жизненной силы в нем уже нет. Врачи, конечно же, предприняли попытку проведения сердечно-легочной реанимации, но все было тщетно: качать в нем было нечего, вся кровь истекла внутри него. Врач лишь скрестил жестом руки и добавил короткое: «Все».
После этого я отошел подальше от всей людской суеты и стал думать. В голове все крутились мысли о том самом последнем разговоре, который вроде и был понятен, по существу, а в то же время задел во мне глубинные струны нашей жизни. Осознание конца подвело того старика к какому-то заключительному желанию, которое являло собой смысл всей его жизни, такое прозрение — и у последней черты. Я и раньше слышал философские изречения, согласно которым человек действительно живет, когда он что-то отдает от себя, но все как-то не пронимало, а тут вот такая трагическая сцена донесла невмещаемое на языке жизни. Обдумывая эти и некоторые другие смыслы, я невольно залез правой рукой в карман. В нем я нащупал те самые лимонные косточки, которые нужно было посадить, чтобы был смысл жизни того ушедшего воина.
Перебирал их в своей ладони и думал, что, по сути, и я, наверное, не живу, если ни для кого ничего не сделал. Значит, и мне, наверное, нужно сажать деревья, чтобы был хоть какой-то смысл, либо, не доходя до последней черты, начинать отдавать, может быть, светить для кого-то. А потом как-то подумалось, что дарить тепло несложно, к этому просто нужно прийти.
И вот в этот момент ко мне подошла та самая женщина, которая еще тогда начала интересоваться, чем она может нам помочь. В то время она еженедельно ездила к границе и привозила на пункт МЧС гуманитарную помощь в виде продовольственных и бытовых необходимых вещей для беженцев, которых, как оказалось, и принимали в этом палаточном лагере. Ко мне она подошла, потому что я стоял на каком-то отдалении от всего и от всех, ей было интересно пообщаться с солдатом, который так выделялся. И когда мы разговорились, то на ее вопрос я и ответил, что нам ничего не надо, есть только одна просьба — посадить те самые лимонные косточки. Тогда она улыбнулась и сказала, что все сделает и обязательно мне напишет, поэтому мы и обменялись телефонами. И вот так вышло, что через месяц мой телефон сгорел, а сим-карту я из него вытащил, однако стал ее активно использовать через год, поэтому она и написала только недавно, человеку попросту пришло уведомление, что абонент появился в сети.
Вот я и вспомнил все.
В прошлом году я не смог ей рассказать истинный смысл того действия, а недавно рассказал. Она написала, что от прочитанного заплакала. Несколько дней она мне не отвечала, а потом написала, что-то самое событие зародило в ней другую, новую жизнь.
