О недавно представленном в Луганске дебютном романе врача-кардиолога Виталия Ковалева «Старик и Зверь», выпущенном в Санкт-Петербурге издательством «Лира», в интервью ЛуганскИнформЦентру рассказывает коммерческий директор издательства Татьяна Родионова.
ЭПОХА АНЕСТЕЗИИ
— Давайте начистоту. Этот роман не просто «сложная проза». Это жесткий, местами жестокий, почти невыносимый текст. Не кажется ли вам, что публиковать его именно сейчас — достаточно провокационно?
— Провокационно и безответственно не публиковать такую прозу современных авторов, тем более живущих и работающих все эти годы в Донбассе. Вы назвали его жестоким. А я назову его честным до самоуничтожения. Мы живем в эпоху анестезии. Нам предлагают таблетку от тревоги, легкий сериал от скуки, простой ответ от сложности. И бесконечные ремейки советского «ностальжи». Мы привыкли потреблять контент, который ласкает нашего эго. А эта книга не потребляется как смузи. Ее проживают. Как болезнь. Как ночной кошмар, который оказывается правдой. Это физиологическое письмо. Оно заставляет не сопереживать, а сосуществовать с ужасом. И в этом его поразительная сила. Современный читатель избалован быстрыми смыслами, его щекочут намеками. А тут тебя хватают за шиворот и суют лицом в реальность, от которой мы отгораживаемся всеми силами цивилизации. Не каждый выдержит. Но тот, кто выдержит, не забудет никогда.
Возьмем сцену, где Зверь насилует курицу. Это не «ужастик». Это исчерпывающая и беспощадная икона абсолютного, надмирного зла. Зла, которое не для размножения, а для тотального осквернения и разрушения изнутри. Автор показывает нам не монстра из сказки, а принцип. Принцип нарушения всех границ. Принцип превращения жизни в мясо, а акта продолжения — в акт уничтожения. И самый страшный вопрос, который эта сцена задает читателю: а что, если этот принцип не где–то в сарае сумасшедшего старика? Что, если он и есть основа нашего мира?
— Некоторые, наверное, крутят у виска, когда вы говорите об этом романе? «Мрак», «чернуха», «никто не купит»…
— О, еще как крутят. Мне говорили: «Таня, это же не литература, это акт насилия над читателем». А я отвечаю: «Выдержит тот, кто поймет, что это не только про монстра внутри каждого. Это про то, как устроен любой внутренний ад. И как его в себя не пустить, ибо он тотален. Он в деталях».
Ад Старика — это не метафора «мук совести». Это бетонный пол, скрежет арматуры, специфический запах страха. Старик хотя бы знает имя своего демона и кормит его напрямую, кроликами. А мы кормим своего оправданиями, лицемерием, ритуалами успеха. Иногда усыпляем алкоголем. Именно поэтому это — литература, она о серьезном.
ЛИТЕРАТУРНАЯ АРХИТЕКТУРА
— Роман распадается на две, казалось бы, параллельные вселенные: затворник–тюремщик и успешный охотник Ерохин. Кто-то увидит в этом слабость, разрыв ткани повествования.
— Напротив, это отличная литературная архитектура! Это не разрыв, а система зеркал. Два вида одиночества. Два способа смерти. Старик — интровертная, гниющая вселенная. Его ад статичен и цикличен, а его «зверь» — материален.
Ерохин — его полная противоположность. Его ад экстравертный, буржуазно-стерильный. Его «зверь» не материален. Он вышел наружу и принял социально приемлемые формы: страсть к охоте, к контролю, к власти. Но посмотрите на кульминацию его охоты! Этот сакральный акт убийства медведя… Это тот же ритуал кормления. Только здесь Ерохин кормит не внешнего зверя, а внутреннюю пустоту.
Эти две линии связаны метафизически. Они как два электрода. И это держит в невероятном напряжении. Читатель чувствует: это одно и то же.
— Вы постоянно противопоставляете Старика и Ерохина. Но ведь для многих читателей Ерохин — успешный, сильный мужчина. Его история об охоте — это гимн мастерству, мужеству, природе…
— Так это же блестящая ловушка автора! Мы восхищаемся Ерохиным. Нас завораживают техничные описания охоты. Это язык нашей культуры — язык эффективности, контроля, победы. Но Ковалев ведет нас дальше. Он показывает, как этот гимн превращается в реквием.
Весь ритуал охоты — это сублимация. Сублимация той же неутолимой жажды, что движет Зверем. Ерохин не просто убивает медведя. Он вступает с ним в мистический брак. А что происходит после выстрела? Его охватывает не гордость, а «наслаждение опустошенностью». Он, как наркоман, ищет этот кайф в разделке туши. Это не охота. Это попытка изнасиловать смерть, чтобы почувствовать жизнь. И она обречена. Как и Старик, Ерохин в конце концов остается наедине с выпотрошенной тушей — и с такой же выпотрошенной душой. Его монстр живет не в сарае, а в зеркале. И он тоже требует кормежки.
МЕССЕДЖИ КОВАЛЕВА
— Какой же тогда месседж у этой мрачной саги? Что, кроме отчаяния, она предлагает?
— Ее месседж в пробуждении через дискомфорт. Книга не предлагает рецептов спасения. Она, как рентгеновский снимок, показывающий перелом.
Первый месседж. Зло персонифицировано и требует жертв. Мы думаем, что наши мелкие подлости, равнодушие, цинизм, это так, мелочи жизни. Ковалев материализует их в Зверя. И показывает закон: если ты кормишь его, то он растет. Это закон любой зависимости.
Второй месседж. Изоляция — не защита, а форма соучастия. Старик думает, что его забор защищает мир от Зверя. На самом деле, он защищает Зверя от мира. Наше стремление отгородиться от проблем, уйти в частную жизнь — это и есть строительство сарая для собственного монстра.
И главный, третий месседж. Пока мы не назовем Зверя по имени, мы его слуги. Роман — это призыв к внутреннему восстанию. К моменту, когда ты смотришь в глаза своему «зверю» и говоришь: «Я знаю тебя. И я перестану тебя кормить». Это не значит, что ты его убьешь. Это значит, что ты перестанешь быть его тюремщиком–слугой. Ты обретешь страшную, невыносимую свободу.
ТОЧЕЧНЫЙ МАРКЕТИНГ
— И как вы собираетесь продавать этот «физиологический опыт»? Как издательство «Лира» будет доносить этот суровый призыв до широких читательских масс?
— Мы не продаем шок-контент. Мы предлагаем исследование. Ключевая фраза романа: «Чем ты кормишь своего зверя?». Это вопрос–крючок. Он личный. И это книга, по сути, — исследование и путешествие за грань. Кстати, ее уже заметили, и вышло несколько рецензий. Мы позиционируем ее не как развлечение, а как инструмент для работы души.
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЭКСТРИМ
— Последний и главный вопрос: зачем «Лире» это все? Ведь можно издавать успешные детективы и любовные романы, которые гарантированно окупаются. Можно делать красивую, умную, успешную литературу и без такого экстрима.
— Издательство на самом деле, — это не конвейер по производству товаров. Это, в том числе, и архив человеческих состояний. Если мы будем издавать только то, что легко продается, мы предадим сам смысл нашей работы. Именно поэтому в «Лире» выходит масса некоммерческих книг — книги об СВО, публицистика об украинской беде. Именно поэтому «Лира» так много и часто осуществляет гуманитарные поставки своих изданий в библиотеку имени Горького в Луганске и в библиотеки освобожденных территорий ЛНР.
И в этом ряду книга луганчанина Ковалева «Старик и Зверь» — это не про товар. Это свидетельство и литературное исследование о темноте, которая есть в каждом. Я верю, что у этой книги долгая жизнь. Ее не будут читать в метро. Ее будут покупать, чтобы поставить на полку как трофей — «я это прочел, я это пережил и осмыслил».
— Такое впечатление, что у нас диалог не с коммерческим директором столичного издательства, а с литературоведом. Что здесь не так?
— Поймите главное: литература — это не только про сервис и продукцию. Это, в том числе, еще про душу и совесть. Именно поэтому художественную литературу в обязательном порядке изучают в общеобразовательной школе как дисциплинарный предмет. И экзамены сдают выпускные и вступительные — сочинение. Если издательство перестает быть территорией риска, местом, где можно сказать неудобную, ранящую, спасительную правду, оно превращается в кондитерскую.
«Старик и Зверь» не пирожное. Это своего рода хирургический инструмент. Он ржавый, неудобный, им больно пользоваться. Но он — для операции, которую давно пора сделать. Мы издаем эту книгу, потому что верим: есть читатели, которые устали от пирожных. Которые голодны по правде, какой бы жесткой она ни была.
«Лира» хочет быть не самой успешной, а самой необходимой. Эта книга своего рода манифест. Заявка на то, что мы еще помним: самое важное иногда лежит в самом темном углу сарая. И кто–то должен иметь смелость туда заглянуть. Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда? Ничего подобного на нашем книжном рынке не было и нет, эта книга не похожа ни на что и такого вы точно никогда не читали.
