О том, как воевать любовью, можно ли искупить предательство и зачем сохранять исчезающий мир приграничья, — в откровенном разговоре о вышедшем в московском издательстве «Яуза» и недавно представленном в Луганске романе «Все, во что мы верим», в интервью ЛуганскИнформЦентру рассказывает его автор — писатель и поэтесса Екатерина Блынская.
РОМАН КАК СВИДЕТЕЛЬСТВО
— Вы — человек сугубо мирной профессии, писатель. Говорите, что до августа 2024-го были далеки от военной темы, жили в курском приграничье, ездили к бабушке… Когда вы впервые почувствовали, что беда близко? Был ли какой-то знак, предчувствие, которое позже отразилось в романе «Пойма», ставшем предтечей вашего нового романа «Все, во что мы верим»?
— Да, я человек сугубо мирной профессии и была далека от военной темы. Но в 2022 году, когда к нам приехали военные и встали в ПВД (пункте временной дислокации — примечание ЛИЦ) неподалеку, то есть в лесу буквально, там 300 метров до них было напротив нашего дома, тогда я почувствовала, что кто-то наступает на нас. Ну и, конечно же, вокруг шли приготовления к строительству «фальсификационных сооружений» — я их называю фальсификационными, потому что были они построены не так, как должны. То есть, там разворовано было очень много денег. И, естественно, тогда же, в двадцать втором году, начались обстрелы приграничья: уже потихонечку в сторону наших мирных сел выпускались снаряды из украинских САУ, а наши военные поставили в некоторых местах тоже САУ и перестреливались с украинскими.
Тогда не то чтобы было страшно, но уже чувствовалось явно, что идет эскалация конфликта, постепенное напряжение и тревога. Помогала мирным своим односельчанам, потому что не могла остаться в стороне, несмотря на то что я живу в Москве и ездила туда периодически, не постоянно. Мы ездили с детьми, с маленькими, но в тот год, точнее в августе, были обстрелы Горнальского монастыря, и мы уже не приближались к Суджанскому району, поскольку это было опасно — физически опасно, и там погибло много мирных людей, потому что в наших селах шла пристрелка. И готовились уже украинские силы наступать. Это было понятно, потому что по гражданским машинам было произведено очень много сбросов с дронов.
— В августе 2024-го враг вошел на вашу землю. Вы могли уехать сразу, но оставались, помогали, собирали свидетельства. Что было сложнее — страх за себя, за близких или невозможность поверить, что это происходит наяву?
— Страх у меня был только за детей, поэтому детей я должна была увезти оттуда. А так за себя я не боюсь. Я боюсь только за детей.
ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ
— «Все, во что мы верим» — это не документальная хроника, а художественное произведение. Почему вы выбрали форму романа, а не дневника или репортажа? Что дает художественный вымысел для осмысления такой травмы?
— Почему это роман? Потому что это, во-первых, был первый роман в свое время, написанный об СВО. Начала его писать еще в двадцать втором году осенью. И события, которые описываются в «Пойме», это события двадцать третьего года. Это как раз марш Пригожина. Там некоторые вещи я буквально считывала, потому что находилась в материале.
Почему роман? Потому что немногие авторы, пишущие об СВО, возьмутся за роман. Просто многие не умеют этого делать. А я могу написать роман. И если дневник или репортаж ты один раз прочитаешь и забудешь, то роман ты будешь перечитывать. Читателю тоже удобно и приятно встречаться с полюбившимися персонажами, героями романа долго, а не просто в маленьких каких-то сообщениях.
— Главная героиня Ника — во многом автобиографична? Или это собирательный образ женщины из приграничья, которая оказалась на разломе?
— Что касается главной героини, то, наверное, процентов на 80, конечно, она списана с автора. Здесь есть много автобиографических сведений, но кое-какие все-таки неточны. Естественно, это не собирательный образ, потому что там нет таких людей. Нет даже близко. И это образ человека, который повидал, посмотрел мир и вернулся к своим корням в зрелом возрасте. Осознавая, что он делает. Это уникальный персонаж. Это не сбор нескольких лиц. Это цельный персонаж, который во многом списан все-таки с меня, но не во всем, естественно.
— В романе множество персонажей: Никита, Вершина, Олег, Надя, бабушка Кошкодерова, Рубакин, Голый… У каждого — своя правда, свой выбор. Кто из них дался труднее всего? И был ли герой, которого вы писали «с натуры» практически без изменений?
— Дался мне очень сложно Никита, конечно, потому что это герой, собранный из нескольких людей. Вершина вообще полностью выдуманный. А вот остальные второстепенные персонажи — они практически неизменны, как они есть. Бабушка Кошкодерова, Абашкин, Рубакин, Голый, Носов — это все люди, которые меня окружали. И я их, естественно, даю не под их фамилиями, а как прототипы. Они все без изменений.
ЛЮБОВЬ НА ЛИНИИ ОГНЯ
— В книге очень сильная любовная линия — Ника и Никита, их многолетняя связь, разлука, боль. Зачем в романе о войне столько личного? Это способ показать, что даже в аду человек остается человеком, или способ сказать, что война все равно все разрушает?
— Потому что на любовь можно нанизать очень много. На эту ось, на эту любовную линию, что нравится читателю. Я знаю, что многим читателям не хватает сейчас любви не только в книгах об СВО, а ее вообще не хватает в книгах. А уж тем более страстей тоже не хватает. Ну вот так получается, что такая любовь, которая здесь есть, она забирается под кожу, и с ней гораздо приятнее читать и воспринимать события, и адекватнее воспринимать события, потому что любовь как отражение, как зеркало, ну и как спасение, наверное, которое впереди сияет.
— Олег, сын Ники, оказывается перед страшным выбором. Его линия трагична и психологически тонка. Вы верите в возможность «искупления» для таких, как он? Или это история о том, как идеология ломает даже самых близких?
— По поводу Олега… Искупление. Да, я верю в искупление и верю в то, что люди могут пересмотреть и измениться. Они, конечно, изменяются под давлением страшных обстоятельств, но вот в третьей книге, в продолжении, там будет более четко выведена линия этого искупления. И, казалось бы, тот человек уже ничем не может себе помочь, но оказывается, что может.
ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ПО ТУ СТОРОНУ
— В книге есть удивительная сцена (глава 18): украинский командир Коваль просит бабушку Кошкодерову открыть храм, чтобы помолиться. Потом они говорят о смерти, и он велит ее не трогать. Почему для вас было важно показать, что даже враг может быть человеком? Не боялись, что такие сцены неправильно поймут?
— Когда бабушка Кошкодерова разговаривает с командиром, это реальная сцена, я ее услышала от самой бабушки. И мне было не страшно показать врага в таком виде, потому что это реальность, и там ни одного слова практически не изменено. Наша задача — показывать реальность.
ЯЗЫК, ПАМЯТЬ, БУДУЩЕЕ
— Вы пишете очень сочным, метафоричным языком, вплетаете историю (партизаны, немцы, древние курганы). Для вас это способ сказать: война не нова, земля помнит все? Или это попытка найти корни силы, чтобы выстоять?
— Нова ли война? Нет, она не нова. Еще Гайдар (Аркадий Гайдар — русский советский детский писатель, журналист, военный корреспондент, участник Гражданской и Великой Отечественной войн) сказал, что у каждого поколения своя война. Поэтому здесь она очень хорошо закольцевалась с оккупацией 1942–1943 годов. И корни силы русского человека в том, что он не просто привык, он живет в этом. И он живет в постоянной обреченности того, что скоро придет новая война. И он это предчувствует. Каждое поколение это предчувствует и понимает, что ему придется воевать. Какое бы поколение расслабленное ни было, оно знает, что если не они, то дети и внуки — им все равно придется отстаивать свое. Если даже это будет не открытое противостояние, а внутреннее, духовное, ментальное, какое угодно, все равно придется воевать. Потому что русский человек так создан: он создан для ментальных войн, он создан для отстаивания и обрушивания неправильных ценностей, которые ему кто-то пытается привить. У него прививка чести.
— Книга заканчивается открыто: «Впереди еще так много всего…». Вы верите в Победу? И какой вы видите жизнь после нее для себя и для своих героев?
— Мне очень было важно, чтобы люди, которые побывали под оккупацией, понимали, что они не одни, о них напишут и о них будут помнить. И, конечно же, мне бы хотелось, чтобы на фронте слышали, что мы, мирные люди, слышим их, видим, знаем о том, что там происходит на самом деле, что они воюют за лучшее, чтобы это лучшее сохранить, и что мирные люди благодарны им. Все это не перескажешь в Telegram-посте, в дневнике или в репортаже. Это все нужно укладывать в большую прозу, в большую русскую прозу. А кроме как роман, другой формы нет для этого.
— Ваши книги уже вышли в «Яузе», получили признание. Что для вас важнее: литературный успех или то, что ваш голос услышали те, кто пережил оккупацию, и те, кто сейчас на фронте?
— Успех мне не столь важен, сколько важно оставить свидетельства, потому что очень быстро свидетельства этой войны уходят. И, к сожалению, информационный поток таков, что он буквально за неделю-две смывает абсолютно все, что происходило, потом нужно искать. А бумага сохраняет, и тем более романная форма.
О РЕМЕСЛЕ
— До «Яузы» у вас было порядка 12 самиздатовских книг. Чем отличается издание в крупном федеральном издательстве? И что бы вы посоветовали тем, кто сейчас пишет «в стол» о пережитом, но боится, что это никому не нужно?
— Ну и издательство «Яуза» нашло меня, я очень счастлива. Теперь наконец я издам все, что было издано самиздатом. Может быть, не все. И, конечно, те, кто пишет о современности, у кого может быть уже потеряна надежда издать это, издать правду, издать свое мнение — не бойтесь, потому что это не просто нужно, это необходимо оставить эти свидетельства и быть глазами поколений, которые уходят. Почему я так подробно описала некоторые вещи в этих книгах? Потому что этого уже нет, это уже исчезло, как первобытные животные, как какие-то наши традиции, обряды. Это все исчезло. Буквально за несколько дней это исчезло, за месяц, который сжег, испепелил и перемешал с землей все, что там было. Весь быт людей приграничья, весь их язык. Их теперь нет: ни языка, ни бабушек, никого, ничего. Поэтому я так подробно описывала и хотела это сохранить для будущих поколений. Я думаю, что будущие поколения когда-нибудь мне спасибо скажут, когда оглянутся в пустоту, которая осталась за их плечами. И единственное свидетельство о том, что было, — это моя книжка. К сожалению, курские писатели об этом не написали. А я туда приехала и сохранила это для людей. Поэтому писателями должно двигать, наверное, чувство того, что, возможно, мы единственные люди, которым это нужно, которые умеют, хотят и должны сохранять для потомков исчезающие вещи. Исчезающие какие-то моменты прошлого, настоящего, которые очень-очень быстро растворяются и уходят в никуда.
