Московский издатель, руководитель работающего в ЛНР гуманитарного проекта «#КнигиДонбассу» Вадим Комкин размышляет на страницах «Литературной газеты» о новом романе «Последний осенний цветок» писателя Даниила Туленкова, презентовавшего весной 2024 года в Луганске свой первый бестселлер «Шторм Z. У вас нет других нас», посвященный участию автора в СВО.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ПОЛИФОНИЯ
Выпущенный недавно московским издательством «Яуза» роман «Последний осенний цветок» сложно отнести к одному жанру. На первый взгляд — исторический детектив с мистическими обертонами: предреволюционная Россия, заснеженный провинциальный город, убийство девушки на старом кладбище, жандармский следователь-немец, запутывающийся в деле. Но едва читатель принимает эти правила, Туленков ломает их — и ведет нас в Монголию, где штабс-капитан Хаит, потерявший память после контузии, блуждает по степи в поисках собственного «я». Потом в японский плен, в клинику профессора Далматова, в кабинет генерала, созерцающего пустоту.
СТИЛИЗАЦИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА
Туленков не боится многословия там, где оно работает на атмосферу. Его стиль — уверенная стилизация под прозу рубежа XIX–XX веков, с ее неторопливостью, подробностью, той самой «литературностью», которая сегодня в дефиците. Автор чувствует язык, знает меру архаизации. Описания зимнего города, замерзших окон, уютных квартирок с голландскими печами — это плотная, осязаемая материя, из которой вырастает тревога. Мистика врывается в нее естественно — как продолжение мира, где реальность и сон давно поменялись местами.
НАРОЧИТАЯ АРХАИКА
Но есть и слабости. Вторая часть, «Повесть о безумном японском майоре», провисает. Автор увлекается философскими монологами, тормозящими действие. Диалоги майора Оба, Шерипова, Балсанова избыточны. Стилизация местами оборачивается нарочитой архаизацией — слышно не голос автора, а его усилие «писать как тогда». Темп неровный.
ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕ ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ
И все же книга держится на идеях, которые Туленков разворачивает без фальши. Главная — противопоставление формы и содержания. Лейтмотив от разговоров Хаита с шейхом до дуэлей фон Клейста с князем Аслановым. Мир — лишь форма. Истинное содержание ускользает, и задача героя — научиться различать за декорациями суть. Для Туленкова это путь. Иногда к безумию. Иногда — к откровению.
Зло в романе — не конкретный преступник и не абстрактная «темная сила». Это трещина в сознании, через которую в мир просачивается нечто иное. Убийство на кладбище становится лакмусовой бумажкой, проявившей сущность каждого. Для фон Клейста — открытие врат в иные миры. Для Астахова — головная боль, которую нужно закрыть отчетом. Для Белашева — возможность свести счеты с коллегой. Для Самариных — новый виток горя, оплачиваемый молчанием. Зло не торжествует там, где его не замечают. Оно торжествует там, где его используют.
Судьба в романе — не фатум, а точка пересечения линий. Герои редко управляют своей жизнью. Хаит, потерявший память, пытается собрать себя заново, и чем ближе к истине, тем яснее понимает, что она может его уничтожить. Фон Клейст, всю жизнь служивший системе, в финале оказывается ее жертвой — и принимает это. Рита, ждавшая Хаита годами, получает от него последний осенний цветок и умирает с улыбкой. Судьба не наказывает и не милует. Она расставляет все по местам.
МИСТИЧЕСКАЯ БАЗА
На какую мистическую базу опирается автор? Да эклектика, но осмысленная. Исламская мистическая традиция, буддийские представления о карме, древнее тенгрианство (легенда о Тенгри и пяти душах, которую излагает майор Оба), платонизм, гностицизм, ницшеанство, теософские мотивы. Туленков строит авторскую метафизику, вшивая ее в судьбы героев.
ГОТОВНОСТЬ К ПОГРУЖЕНИЮ
«Последний осенний цветок» совсем не бульварное чтиво. Роман требует времени, терпения, готовности погружаться в текст, который не развлекает, а испытывает. Туленков пишет о человеке на грани, когда рушатся привычные опоры. И о том, что остается, когда отнимают все. Ответы не утешительны, но честны. В мире, где зло давно перестало быть исключением, литература обязана не прятать глаза.
Вереница причудливых, пересекающихся судеб. Объединяет их почерк Туленкова — жесткий, подробный, лишенный сантиментов, но с внутренней поэзией, прорывающейся в неожиданных местах: в сухой ремарке, в описании замерзшего окна, в последнем вздохе Риты, сжимающей засушенный цветок. В финале мы становимся зрителями мистерии, где на протяжении двух частей рушились и создавались новые экзистенциальные смыслы миров героев. Книга доказывает: когда рушатся миры, остается слово.
