ЛуганскИнформЦентр продолжает публиковать рассказы, рожденные в горниле специальной военной операции. Ранее мы публиковали тексты московского врача-реаниматолога Константина Леушина, который представлял в нашем агентстве книгу «По обе стороны войны». Сегодня публикуем рассказ из его новой книги, выход которой готовится в московском издательстве «Яуза».
Константин Леушин
«Сын родился!»
В мае 2024-го в Белгородском приграничье мы работали на «скорых» по транспортировке раненых военных в горбольницы или на эвакуацию вглубь России. По дороге на вызов я обычно дремал, полностью полагаясь на водителя.
— Юрич, впереди пробка, походу авария… — разбудил меня шофер и начал притормаживать.
Движение на трассе у населенного пункта Короча было остановлено с обеих сторон.
— Гаишники стоят и скорые… Так, давай, подъезжай по обочине! — я проснулся.
— Мигалку включать?
— Голову включать! Вадик, хорош спать! — это я фельдшеру. — Чемодан (сумку с неотложкой — все примечания автора), амбушку («Амбу» — дыхательный мешок)! Давай быстрее! Ноги в руки! Здесь останови! Похоже лобовуха. Работаем, братья!
Одна машина, вылетевшая на противоположную полосу, была всмятку.
— Здесь — все, — сказал подошедший нам навстречу гаишник. — В той, — он указал нам на вторую машину, вылетевшую в кювет, — вроде еще живой.
На месте ДТП уже стояли скорые, и фельдшер одной из них пыталась измерить давление у пострадавшего — крупного парня лет 20, которого вытащили из второй машины, без верхней одежды, со следами ушиба грудины и правой стороны грудной клетки. Сам пострадавший был без сознания, но в сильно возбужденном состоянии, дышал часто и поверхностно, правая сторона его грудной клетки заметно отставала от левой и при пальпации хрустела сломанными ребрами. Приложившись фонендоскопом, дыхания справа я не услышал, сердечные тоны тоже. Пульс ему не сосчитать и давление не измерить, так как этот пострадавший, что называется «рвет и мечет», и его пытается удержать хрупкая девушка в форме скорой помощи — фельдшер, наверное. Голова у этого парня вроде бы цела, но приподняв ему веки, я увидел горизонтальный нистагм — признак сотрясения или даже ушиба мозга. Зрачки неширокие, одинаковые, с живой фотореакцией, что исключало внутричерепную гематому. Так, более-менее понятно: лобовое столкновение, рулевая травма с ушибом сердца, закрытая травма грудной клетки с множественными переломами ребер справа и правосторонним пневмо/гематораксом (скопление крови и воздуха в плевральной полости) и ушиб мозга, надеюсь, что легкий.
— Давайте его в скорую! Там подключим к мониторам, поставим центральную вену и начнем лечить!
Потом я вспомнил, что не уточнил, в какую именно скорую — в нашу реанимационную, с мониторами и всеми необходимыми «приблудами» или в местную — фельдшерскую, оснащенную лишь аппаратом Рива-Рочи для измерения АД, пульсоксиметром и но-шпой с анальгином в аптечке.
На носилках фельдшер с водителем затащили пострадавшего в скорую, которая стояла ближе всех к месту ДТП, то есть в местную, и мы начали работать: девушка-фельдшер, чтобы удержать буйного пациента, буквально легла на него, я успел поставить венозный катетер в v.jugularis interna dextra (внутренняя яремная вена — самая крупная вена в области шеи, основной сосуд, выносящий кровь из полости черепа), начал дышать амбушкой через лицевую маску. Но он угасал на глазах: дыхание замедлилось, фельдшер, накачивая грушу манометра, не могла «поймать» его давление. Приложив пальцы к его шее, я почувствовал, как на сонной артерии пробивается слабый пульс. А может это был мой пульс? Надо было срочно интубировать и подключать к ИВЛ, и я крикнул своему фельдшеру:
— Вадик! Ларингоскоп и трубу!
Вадик побежал за ними в наш реанимобиль.
— Солнце, давай физструей в центр! — это я другой хрупкой девушке-фельдшеру, чтобы зарядила систему с физраствором и начала струей вливать его пострадавшему в центральный венозный катетер.
— Д-доктор! В-вот ларингоскоп! — как раз прибежал мой запыхавшийся Вадик.
— Молодец! Трубу! (то есть дай интубационную трубку, чтобы я вставил ее в трахею больному). Вроде там! — Раздуйся! (то есть, раздуй манжету интубационной трубки). Подыши! (Мешком «Амбу»).
Справа — не слышу, наверное, точно — пневмоторакс, и кровит в правую плевральную полость.
— Что там АД? Не замеряется? — кричу тем, кто меня слышит.
— Пульс на сонной?! — это я уже кричу самому себе, — Стоит! — то есть у больного пропал пульс на сонной артерии, и без ЭКГ стало понятно, что клиент остановился, то есть умер. — Качаем!
Сцепив свои ладони в замок, я установил их на нижнюю треть грудины пациента и приступил к непрямому массажу сердца, стараясь следовать протоколу сердечно-легочной реанимации (СЛР): 100-120 компрессий в минуту, продавливая грудину пострадавшего на положенные пять-шесть сантиметров.
Раз (секундная задержка), …и! Раз, …и! Чтобы быстро не устать, я выпрямил свои руки в локтях и приподнимаясь на носках, не отрывая сцепленных ладоней от больного, всем своим корпусом делал сильные толчки, замещающие ему сердечные сокращения и одновременно раздавал команды:
— Солнце! Куб адрена в центр! Зайка! Дыши амбушкой! Вадик! Гелофузин (кровезаменитель) давай!
— С-сейчас доктор! — и мой фельдшер опять убежал за растворами.
По протоколу СЛР проводится 30 минут. Время пошло. Нависая над девушкой-фельдшером, я прокачивал больного, стараясь не сбивать свое дыхание: вдох — выдох, вдох — выдох. Спокойно, Константин! Но, даже если вы и хороший cardio-pump (массажер сердца), все равно искусственный сердечный выброс, который вы поддерживаете больному компрессией его грудной клетки, не соответствует нормальному и не может обеспечить достаточное кровоснабжение всех органов и тканей, кроме головного мозга и самого сердца.
Через минуту прибежал мой Вадик с флаконом гелофузина, и фельдшер Солнце поставила его следом за физраствором.
— Сода есть? Вадик! Где сода…???!!!
Дело в том, что в тканях умирающего организма накапливается лактат — продукт анаэробного гликолиза и возникает метаболический ацидоз (закисление крови). Гормоны и медиаторы (тот же адреналин) в условиях метаболического ацидоза не работают. Одним словом, кислую среду умирающего организма необходимо нейтрализовать щелочью, чтобы заработал адреналин, который вводится при реанимации.
— С-сейчас посмотрю у нас (в машине).
— Быстрее, … твою ж дивизию!!! Сколько ехать до вашей больницы?
— Минут 20-30.
— Поехали! Вы за нами! — это я своему водителю, который стоял рядом и что, называется, «не отсвечивал».
— Солнце, еще куб адрена, нор — восемь мг в другую систему, быстро капельно! И гелофузин шприцами!
— Качаем-качаем! — это я себе.
— Заводись же, заводись! — это я своему пациенту, будто тот мог меня слышать.
Молодой ведь совсем! Лет 20, наверное. Как будто подтверждая мои мысли, он качал головой в такт моим ритмичным нажатиям на его грудину, но сердцем не заводился, потому что в условиях ацидоза b-2 адренорецепторы сердца не чувствительны к адреналину. Тогда завелся я:
— Вадик, похоже, сам всю соду выпил от изжоги! Вечером его от-пи-на-ю!
— Доктор, не надо! — подняла на меня глаза девушка-фельдшер, которую я уже успел назвать Солнцем.
— Надо-надо, надо-надо! — это я в такт своим качкам. — Усыновить тебе его надо! — стараясь не сбивать свое дыхание, я переключился на другого фельдшера:
— Зай! Звони в больницу, скажи, что везем остановку на массаже. Пусть готовят аппарат (ИВЛ), систему с нором (норадреналином), две банки соды и набирают адрен (адреналин) в шприцы.
— Да заводись же ты! — это я больному… — Солнце, не части! (с ручным искусственным дыханием).
— Доктор! А вы откуда? — Тем временем спросила Солнце.
— Из Москвы.
— О! Может, у нас останетесь?
— Может, может, не поможет! (в такт компрессии грудной клетки). Еще адрен! Дозвонилась? — спросил я ту, которую назвал Зайкой.
— Да! Встретят на приемнике.
— Отлично! Еще адрен! Физ с нором открой на полную! И грамм транексама (кровоостанавливающее средство)! — скомандовал я и спросил:
— Долго еще ехать до больницы?
Я уже начинал сдыхать, прерывая массаж после болюса адреналина, но на сонных артериях моего подопечного пульса так и не было, и через пару секунд я продолжал опять его месить, приговаривая с остервенением:
— Да заводись же ты! Заводись! Ну же!
— Подъезжаем, док! — ответила Зайка.
Ну слава Богу, во время СЛР хотя бы уложились! Чтобы потом разговоров не было…
— Солнце! Глянь ему в глаза! — то есть посмотри, не расширились ли зрачки как признак отека мозга.
— Не, не поплыли!
— Значит, еще не приплыли! Весла не сушим, качаем дальше! Не части́ амбушкой, Солнце мое! Зай, еще куб адрена! И крикни водителю, чтоб резко не тормозил, а то я на Солнце щас упаду и сгорю весь. Упаду, упаду, упаду — не западу! — приговаривал я в такт своим сильным толчкам грудной клетки человеку в состоянии клинической смерти.
А вы, мои дорогие читатели, знаете, до каких пор нужно продолжать сердечно-легочную реанимацию? Мои коллеги-реаниматологи вам скажут, что «качать и дышать» надо до 30 минут с момента последнего сердечного сокращения. Я, конечно, еще не Star, но помню, что один мой SuperStar-коллега, говорил, что реанимацию нужно продолжать до тех пор, пока самому реаниматологу не надо будет делать реанимацию. Водитель начал резко поворачивать, а я — невольно входить в орбиту Солнца.
— Все! Приехали! Зай, капельницы с нором снимаем и продолжаем! Солнце, дыши, не останавливайся на перекладывании! Заводись ребенок, мы уже в больнице!
Открылись задние дверцы «скорой», и я увидел местного врача, скажем так, неспортивного вида. Мы переложили больного на носилки и покатили в реанимацию. Не прерывая на согнутых руках массажа сердца по ходу больничного коридора, я с одышкой рассказал местному реаниматологу анамнез пациента и что мы успели ему сделать на догоспитальном этапе. В палате реанимации переложили больного на койку, подключили к аппарату ИВЛ, мониторам, и я услышал:
— Адреналин, куб в вену, гидрокарбонат (то есть соду) 200 мл быстро капельно! Хорошо, что ЦВК (центральный венозный катетер) поставили!
Я понял, что в реанимации ЦРБ города Короча все в порядке. Выбросил свои порванные перчатки, вымыл руки и со словами «всем спасибо, я свободен?», не дожидаясь ответа, вышел на улицу, где уже по-летнему сияло Солнце, а Зайка заполняла сопроводок.
— И снова здравствуйте, дорогие коллеги! Как вас зовут, кстати?
— Юля, — ответила Солнце.
— Лиля, — сказала Зайка.
— Все равно не запомню, — плохая память на женские имена. Если что не так — простите, погорячился.
— А вас, как зовут, доктор?
— Константин Юрьевич. Телефон свой оставьте, пожалуйста!
— Вы доктор… как вас…? Простите, тоже не запомнила.
— После всего, что было, можно просто — Костя.
— Всегда так знакомитесь? — спросила меня Солнце.
— Всегда знакомлюсь, но чтоб так — в первый раз, клянусь! Я позвоню вечером, ладно? По работе…
Надо будет узнать, от чего он умер: от напряженного гемопневмоторакса или от острого травматического расслоения восходящего отдела аорты с отрывом коронарных артерий и гемоперикардом. Пока там они (местные коллеги) все это оформляют, звонить не буду, завтра наберу — размышлял я по пути следования в госпиталь назначения.
Мой фельдшер Вадик, сидя в салоне, тупо смотрел в неработающий кардиомонитор и, пребывая в ступоре, похоже, страдал изжогой.
— Вадик! — обратился я к нему, желая расшевелить. — Знаешь какой главный принцип терапии?
— Не знаю… Наверное, — талоны на прием, рецепты, истории болезни… Короче, — писанина всякая, — ответил он неохотно.
— Это само собой! Но главный принцип терапии — это участковость, понял?!
— Участие? Понял, понял… Доктор, а какой главный принцип скорой? Лечить непонятно что?
— Нет, мой друг! У нас все просто — лечить надо то, что видишь. Если, к примеру, больной внезапно потерял сознание, перестал дышать, пропал пульс на сонных и бедренных артериях, значит он остановился, то есть умер: либо у него асистолия, либо фибрилляция желудочков, либо ЭМД — электромеханическая диссоциация. Если по монитору пошла фибрилляция (желудочков) — жахни его 300 джоулей! Не восстановится в синусовый ритм — еще раз, но уже 360 дж, дальше адреналин и кордарон и опять стреляй! Терять нечего. Если у тебя нет дефибриллятора, как в той — фельдшерской «скорой», тебе без разницы, какой тип остановки сердца: качай (делай непрямой массаж сердца) и вводи адреналин внутривенно! Интубируй трахею и подключай к ИВЛ! Бледный, давление упало, значит, куда-то вытекает, то есть у больного острая кровопотеря из невыясненного источника. Тогда ставь центральную вену и «струячь» коллоиды — кристаллоиды (вводи струйно кровезамещающие растворы) и подключай норадреналин. Да, про натрия гидрокарбонат, в простонародье — соду, не забудь! И запомни, что главный принцип «скорой» — это «ямщиковость»!
— То есть? Ямщик, не гони…
— Это ты не гони, а слушай что тебе говорят! Если не ясно, что происходит с больным, вези его быстрее в стационар! Там разберутся что с ним и как его лечить. Но коль ты реаниматолог, то постарайся довезти его до больницы, пусть «без сердца», но теплого, без мутной роговицы и трупных пятен. То есть в состоянии клинической, а не биологической смерти. Этого мы с девчонками довезли, пока вы за нами ехали! Пусть теперь патологоанатом разбирается, от чего он у них умер. Главное — мы довезли его почти теплого. Значит, дали парню какой-то шанс на выживание. Так что не страдай, пожалуйста, смотреть на тебя жалко!
На самом деле, по закону Ганса Селье (основоположника учения о стрессе) я испытал благоприятный для здоровья стресс: когда на смертельную опасность человек мобилизуется и принимает единственно правильное решение, отвечая выбросом адреналина и максимальной физической активностью, после которой вырабатываются эндорфины и наступает эйфория. Наверное, поэтому я не выдержал и позвонил фельдшеру. Юля, кажется? Но я точно не помнил:
— Привет, Солнце мое? Как сама? Отошла немного? Не скажешь, во сколько он умер?
То, что это произошло после нашей передачи больного в реанимацию, я нисколько не сомневался, потому что этот молодой человек, сильно ударившись о руль своего автомобиля, получил ушиб сердца и, как следствие, нестабильный миокард с фатальной аритмией, перешедшей в остановку сердца. А если там еще и гемопневмоторакс с большой кровопотерей, то даже в отсутствие повреждений сердца и магистральных артерий — шансов практически нет.
Но не тут-то было.
— Ой, доктор! Так он не умер, минут через десять как вы уехали завелся (то есть восстановилась сердечная деятельность). Пока еще в наркозе, на ИВЛ. Сделали КТ ОГК (компьютерная томография органов грудной клетки), а там, как вы и сказали, гемоторакс справа (скопление крови в правой плевральной полости). Задренировали и получили два литра крови. Уже восполнили, так что не переживайте!
— Ладно, спасибо! Извини, что ругался. Больше не буду.
Не верю. Никому не верю — ни солнцам, ни зайкам, ни рыбкам. Потому что так не бывает!
— Док, а зачем ему сода была нужна? Он что, от изжоги умер? — Вадик, услышав наш разговор, опять включился.
Мою голову, похоже, сильно нагрело Солнце, и я уже забыл, как утром злился на своего штатного фельдшера:
— Да какая теперь разница? Забей! — и обратился к водителю:
— В Белгороде у «Красного с белым» остановишь?
— Как всегда?
— Нет, сегодня пиво — только членам профсоюза! А мне возьми, пожалуйста 0,5 с армянскими звездами, чем больше их будет — тем лучше. Вадику, так и быть, — виски с содовой, чтоб изжогу свою загасил. Себе тоже ни в чем не отказывай — возьми сигареты с фильтром! «Давай закурим, товарищ, по одной…» — начал я напевать. — Не расслабляемся, братья, возможно, нам сегодня ночью покататься придется.
— Как вы добры, доктор… — только и сказал водитель и, скинув форменную куртку, пошел затариваться.
Вернувшись на базу, я отчитался командиру и попросил его разрешения на фронтовые «100 грамм». Ужинать со всеми не стал, переполняли эмоции. Я вышел на улицу, приложился к фляге с «армянскими звездами» и, вдохнув полной грудью воздух ночного леса, подумал, что есть же чудеса на свете! Интересно, если действительно этот молодой человек ожил, что у него будет с головой после 30-минутной остановки? Тут же вспомнил, что месил я его на совесть и коль привез теплого, значит сердечный выброс был минимально достаточный, а грудина не хрустнула под моими руками только потому, что по молодости лет еще не кальцинирована, как у стариков. Несмотря на мои ограничения, Солнце частила амбушкой, значит, какая-никакая оксигенация (насыщение крови кислородом) все же была? Зайка — тоже молодец! Вовремя болюсила адреналин, быстро капала физраствор с норадреналином, успела ввести гемостатики (кровоостанавливающие) и почти струйно закачала в него пол-литра гелофузина, что в условиях острой кровопотери обеспечило какой–никакой сердечный выброс. Если при этом зрачки у парня не расширились, значит, мозг от гипоксии пострадал незначительно? — предполагал я.
Я смотрел на ночное небо, ни одна звезда не падала, но «армянские звезды» из фляги постепенно встраивались в созвездия, и я стал размышлять о том, что демографическую программу партии и правительства я в полной мере не выполнил. Конечно, потому что дежурил по суткам, и не было времени этим серьезно заниматься. Но я же не вахтером дежурил все эти 25 лет! Даже роды в скорой один раз принял, будучи еще фельдшером! Причем, стремительные, на восьмом месяце беременности. Самому тогда было как этому сегодняшнему пацану.
Когда работал на Севере в отделении общей реанимации, приходилось лечить таких же молодых: тяжелую ЧМТ, политравмы с кровопотерями, «птичьи» и «свиные» вирусные пневмонии. Некоторых, несмотря на профессиональное выгорание, до сих пор помню по именам. Кого было возможно — вылечили. Вот и теперь оказался причастным ко второму рождению молодого человека, наверное, ровесника моей дочери. Но это, как скажут мои уважаемые коллеги, уже пафос.
Следующее утро было теплым и солнечным. По дороге на вызов я включил громкую связь и набрал реанимацию ЦРБ города Короча, в которую вчера мы доставили пострадавшего в ДТП. Трубку взяла заведующая, и я понял, что сегодняшнее утро у нее тоже доброе и радостное в первоначальном смысле этих слов.
— Здравствуйте, доктор! Спасибо, что вчера остановились на трассе и помогли с пострадавшими. У нас же все бригады теперь фельдшерские. Девочки мои хоть и опытные, но сами бы не справились. Да, мальчика этого мы разбудили (отключили от седации) и экстубировали (отлучили от аппарата ИВЛ). Да, в ясном сознании. У него справа было сломано несколько ребер и повреждена межреберная артерия, поэтому «насвистело» в плевру под два литра. Но хирурги сразу задренировали, «межреберку» перевязали и кровотечение остановилось. Кровь и плазму мы ему перелили.
— А с сердцем что? Он же об руль ударился!
— Да, похоже, что сердцем ушибся. На ЭКГ были экстрасистолы, но сейчас stabilize (стабилайз)! Завтра переведем в Белгород в торакальную хирургию. Еще раз большое вам спасибо!
— Всегда пожалуйста! Но без ваших девочек — фельдшеров ничего бы не получилось. Скоро день медработника, так отметьте их чем-нибудь!
Я отключился и вслух подумал:
— Заехать что ли посмотреть на него?
— Да что ты так переживаешь, док? Он же молодой, сердце здоровое, иначе бы умер сразу, не приходя в сознание. Ну так что, зайдешь к своему крестничку? — спросил меня водитель, когда мы привезли следующего раненого в известную ЦРБ.
— А смысл? Меня он не знает. Вот представь, подходит к нашему Вадику незнакомый дядя и спрашивает: «Ну как ты? Не помнишь меня, сынок?». А если он там со своими родственниками? Начнутся вопросы. К тому же не хочу отвлекать торакальных хирургов, у них и так сейчас работы выше крыши. Поехали! Главное, что вчера мимо не проехали!
— Согласен, Юрич! Прожить жизнь надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… — с пафосом начал водитель. А я продолжил:
— …и чтобы каждый встречный ребенок мог сказать тебе: «Здравствуй, папа!»
Вот с такими мыслями я и вернулся из этой командировки, и на вопрос своей дорогой женщины:
— Как съездил, мой дорогой Константин Юрьевич?
Чуть ли не с порога радостно объявил:
— Прекрасно! Ты знаешь, у меня сын родился!
— Замечательно! Я рада!
Я смотрел на нее влюбленно и загадочно улыбался. Наверное, так со стороны выглядят идиоты. Она какое-то время меня внимательно разглядывала, соглашаясь с моей самооценкой. Но на всякий случай спросила:
— Когда это случилось?
— Три дня назад!
— Та-ак, мой дорогой Константин Юрьевич, а кто же мать ребенка?
— Кажется Лиля, или Юля… Уже не помню. Тебе какая разница?
— Да, действительно… В командировке был всего месяц… и за это время успел стать отцом? Константин Юрьевич, должна тебе сказать, что подобные случаи медицине не известны. Ты не находишь, мой дорогой?
— Ну не сердись, пожалуйста! Эти девчонки — фельдшера со скорой из города Короча Белгородской области. Я с ними случайно познакомился в ДТП на трассе. В итоге парень второй раз родился. Да ты не думай! Он уже взрослый, самостоятельный и про меня ничего не знает. Спал, когда я уехал.
