«Я — по законам физики — вылетел из Петербурга, как бомба», — признавался Антон Чехов после премьеры «Чайки». Она случилась 17 октября 1896 года на сцене Александринского театра и стала катастрофой. Публика, пришедшая на бенефис комедийной актрисы Левкеевой, собиралась «похохотать», а не смотреть что-то серьезное. Зрители быстро заскучали, стали шикать «точно миллионы пчел» и, наконец, завопили актерам: «Опустите занавес!». Не выдержав унижения, Чехов ушел из театра до завершения постановки.
Сегодня «Чайка» считается поворотной пьесой для мирового театра. Она закрепила за Чеховым статус глубокого драматурга и мастера психологической прозы. Но путь к этому начался задолго до премьеры — весной 1887 года, когда Антон Павлович, уже известный автор юмористических рассказов, приехал в Донбасс. Здесь он искал материал для новых, серьезных текстов. И нашел его.
О том, как эта поездка стала решающей для молодого Чехова, — в материале ЛИЦ.
«В РОДНОМ УГЛУ»
Через год после скандальной премьеры, в октябре 1897-го, Чехов отдыхал в Ницце. Жил в русском пансионе, подолгу гулял, любуясь «ласковым морем», и раз за разом вспоминал донецкую поездку двадцатилетней давности. Когда погода на Лазурном берегу испортилась, он купил бумагу и засел за рассказы. Один за другим сочинил «Печенега» и «В родном углу». События обоих происходят в Донбассе.
Героиня рассказа «В родном углу» Вера Кардина едет к родным — дедушке и тете. Они живут в имении, которое затерялось в «громадной, бесконечной, очаровательной своим однообразием» донецкой степи, среди старых курганов. «Все, как было, — сказала Вера, оглядываясь. — В последний раз я была здесь еще девочкой, лет десять назад».
Это перекликается с опытом автора: Чехов семь лет не был в родном Таганроге. За это время он прославился под псевдонимом Антоша Чехонте и издал несколько сборников малой прозы. Но к 1887 году его рассказы стали длиннее и серьезнее, и, несмотря на популярность, он перестал публиковаться в юмористическом журнале «Будильник», чувствуя, что может не только шутить и высмеивать. За вдохновением и новыми идеями писатель решил отправиться в «родной угол».
Из Москвы в Таганрог поехал на поезде. Дорога проходила через Донбасс, и он делился наблюдениями о нем в многочисленных письмах. «Туман и облака. Не видно ничего. Птицы, крокодилы, зебры и прочие насекомые попрятались», — шутил, проезжая 4 апреля Славянск. «Курганчики, водокачки, стройки — все знакомо и памятно», — писал из Харцызска, предвосхищая слова героини будущего рассказа.
На перроне Харцызска он заметил девушку в белой кофточке, томную и красивую: «Я гляжу на нее, она на меня… Надеваю пенсне, она тоже… О чудное видение! Получил катар сердца и поехал дальше», в родной Таганрог.
НЕЗНАКОМАЯ РОДИНА
За внешней патриархальностью российского юга скрывались большие перемены. Регион менялся по мере развития угольной и металлургической промышленности. Стремительно росло население основанной в 1869 году Юзовки — будущего Донецка. Появились железные дороги. Чтобы вывозить уголь, построили порт в Мариуполе. Степь наводнили приезжие — главным образом крестьяне из центральных черноземных губерний и с Левобережья Днепра.
Чехов внимательно следил за этими изменениями. Еще в 1884 году он написал рассказ «Русский уголь», в котором граф-прожектер Тулупов хвалится перед немецким специалистом Имбсом, что в его имении «где-то на берегу Азовского моря» есть богатейшее месторождение угля. Заинтересовавшись, немец приезжает на место и обнаруживает, что уголь там низкого качества, а само хозяйство полностью расстроено. Он просит у Тулупова денег на обратный путь, но письмо остается без ответа. Тогда оставшийся без средств горный мастер решает сам выбираться из Донбасса.
«От Славянска до Харькова русский кондуктор провез меня за 40 копеек — деньги, вырученные мною за мою пенковую трубку. Это нечестно, но зато очень дешево», — рассказывал Имбс по возвращении своим приятелям.
«Русский уголь» — сатира на барина, который не знает свою страну. Донбасс здесь лишь актуальный фон, но после поездки Чехова многое изменилось — его записные книжки пополнились подлинными наблюдениями о том, как по степной дороге «везут на волах каменный уголь», как «молодые люди, служащие на заводах и шахтах, иногда пели малороссийские песни или… говорили о шахтах, о кладах, зарытых когда-то в степи, о Саур-Могиле».
За время пока Чехов отсутствовал, «понастроили кругом заводов», на которых уже работали новые люди — «инженеры, доктора, штейгеры (так на немецкий лад называли горных мастеров)». Обедневшие помещики старого юга связывали с ними будущее. Вот и Веру Кардину из рассказа «В родном углу» уговаривают выйти замуж за заводского врача Нещапова — серьезного, молчаливого, чужого и непонятного.
Вера чувствует себя гостьей в этом «родном гнезде». Она мечтает о «просторе и свободе». Ей 23 года, она знает три языка и хочет по уму устроить свою жизнь. Ее раздражают грубость деда и фальшь тети. И даже степь, поначалу очаровавшая ее, начинает казаться «спокойным зеленым чудовищем», которое непременно «поглотит ее жизнь, обратит в ничто». Так и случается: девушка соглашается выйти за нелюбимого врача, только просит тетю, чтобы та сама «поговорила с ним».
«Через месяц Вера жила уже на заводе», — констатирует Чехов в конце рассказа, написанного после поездки. Здесь «угольное Эльдорадо» российского юга — не декорация для анекдота, а составляющая вечной трагедии — краха человеческих мечтаний.
ФРАК С ЧУЖОГО ПЛЕЧА
Чехов приехал в Таганрог в дни Пасхи и вскоре получил письмо от издателя Николая Лейкина: «Принес его мне почтальон в рыжем пальто и с добродушной рожей; сдав письмо, он… сел в кухне пить чай, нимало не беспокоясь об адресатах. Совсем Азия! Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 тысяч жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов — никаких».
Позже Корней Чуковский заметит, что «если из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-то чудом… хлынули все люди, изображенные там, столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь».
Вот и весной 1887 года, вернувшись в родные места, Чехов писал, что все вокруг «инертны до чертиков», что таланты южан — их музыкальность, чувственность и остроумие — пропадают даром, но при этом продолжал коллекционировать типажи. В том числе за этим он отправился из Таганрога в Новочеркасск, на свадьбу.
Во фраке с чужого плеча, широчайших штанах и без единой запонки: «В Москве такому шаферу дали бы по шее, но здесь я был эффектнее всех». В письме Лейкину он с усмешкой описывал, как, перекрикивая музыку, беседовал с девушками, пил вино и объедался икрой. «Видел богатых невест, — писал он родным. — Выбор громадный, но я все время был так пьян, что бутылки принимал за девиц, а девиц за бутылки. Вероятно, благодаря моему пьяному состоянию здешние девицы нашли, что я остроумен».
И в том же письме: «Молодые, вероятно, в силу местного обычая, целовались каждую минуту, целовались взасос, так что их губы всякий раз издавали треск от сжатого воздуха, а у меня получался во рту вкус приторного изюма и делался спазм в левой икре».
Он иронизировал над окружающими — и тут же над собой. Вот насмешка над привычкой донских девушек всюду ходить стайками, а вот — шутливая заметка о «ватерклозетах», которые устраивают так далеко во дворах, что «пока добежишь, успеешь подвергнуться многим неприятным случайностям». Ироничный взгляд, шутливый тон, быть может, помогали ему справляться с тягостными мыслями, которые не покидали его в этой поездке.
«ДОНЕЦКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ»
Еще один из написанных в Ницце рассказов — «Печенег» — Чехов сочинил по воспоминаниям о поездке в урочище Рагозина балка. Донецкий краевед Алексей Ионов и луганчанин Константин Жолос установили, что это густой лес недалеко от поселка Боково-Платово на территории современного Антрацитовского района ЛНР. Здесь, среди гор и речушек, находился хутор отставного хорунжего Гавриила Кравцова.
Чехов впервые побывал у Кравцовых летом 1877 года, еще гимназистом. В тот год он один остался в Таганроге — отец, спасаясь от кредиторов, отправился в Москву, а следом уехали и другие члены большой семьи. Только старшему сыну нужно было доучиваться в гимназии и искать работу. «Антону было досадно, что его оставили в Таганроге добывать пропитание не только для себя, но и для других членов обедневшего семейства», — отмечает биограф писателя Дональд Рейфилд.
Чтобы заработать на жизнь, юноша взялся готовить к поступлению в Новочеркасское казачье юнкерское училище Петра Кравцова, чей отец и владел хутором в Рагозиной балке. На время каникул Чехов приехал в гости к ученику, который был лишь на год младше его. Они быстро сдружились и много гуляли по окрестным лесам и горам — местам, которые писатель после назовет «Донецкой Швейцарией». «Там он научился стрелять из ружья, познал все прелести ружейной охоты, там он научился гарцевать на безудержных степных жеребцах», — вспоминал его брат Михаил Чехов.
Дружба оказалась крепкой, остроумный гимназист быстро стал своим в доме Кравцовых, и даже после отъезда в Москву не прервал с ними связь, отправляя письма, книги, журналы и семена. Спустя десять лет, в марте 1887-го, узнав, что Чехов собирается на юг, Гавриил Кравцов пригласил его в Рагозину балку. «Лучшего воздуха ни в каких крымах и кавказах не найдете; там хоть, может, приятней обстановка, но поддельная, искусственная, а у нас чистая природа без всякой примеси», — писал хорунжий, обещая гостю «простую сытую жизнь».
«ПЕЧЕНЕГ» ИЗ РАГОЗИНОЙ БАЛКИ
Эта «простая сытая жизнь», похоже, быстро наскучила возмужавшему Чехову: он провел в гостях лишь неделю. В письме родным он подробно описал это «имение» — маленький домишко с соломенной крышей и сараи, сделанные из плоского камня. «Все стены в доме увешаны ружьями, пистолетами, шашками и нагайками. Комоды, подоконники — все завалено патронами, инструментами для починки ружей, жестянками с порохом и мешочками с дробью».
Беспрерывная пальба раздражала гостя. Она то и дело нарушала его беспокойный сон. «Убивают воробьев, ласточек, шмелей, муравьев, сорок, ворон, чтобы они не ели пчел; чтобы пчелы не портили цветы на плодовых деревьях, бьют пчел, а чтобы деревья эти не истощали почвы, вырубают деревья», — делился Чехов с родными. Хозяева, жаловался писатель, среди ночи палили из винтовок по вышедшим к хутору зверям. Эхо этих выстрелов звучит и в финале «Чайки». «Если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить» — не выстрадан ли этот принцип в доме Кравцовых?
Даже домашних птиц в Рагозиной балке не резали, а стреляли. Эта деталь позже появится в рассказе «Печенег». «Во дворе около сарая стояли сыновья Жмухина: один лет девятнадцати, другой — подросток, оба босые, без шапок; и как раз в то время, когда тарантас въезжал во двор, младший высоко подбросил курицу, которая закудахтала и полетела, описывая в воздухе дугу; старший выстрелил из ружья, и курица, убитая, ударилась о землю».
«Печенег» — мрачная зарисовка о духовной пустоте и дикости, которые скрываются за внешним гостеприимством. В центре рассказа — отставной казачий офицер Иван Жмухин. Прозвище «Печенег» дал ему заезжий землемер, сравнив с диким кочевником. Жмухин живет вдали от всех, непрерывно философствует, рассуждая обо всем подряд, и мучает близких — рано постаревшую жену и одичавших детей. На его примере Чехов показал трагедию пустого человека, который не способен на подлинную душевную работу.
В образе Жмухина, вероятно, отразились черты Гавриила Кравцова — его подозрительность, хватка, замкнутость. Донецкий краевед Ионов в середине прошлого века записал такие воспоминания старожилов: «Глянул бы ты на старика Кравцова! От сатана був! Возьмет подзорную трубу, залезет на вышку и наводит на все стороны. Вышка у него стояла. Оттуда ему в ясный день даже Саур-Могила была видна. А он смотрел, не воруют ли чего мужики с поля».
После публикации «Печенега» критики обвинили автора в депрессивности. Но в 1904 году в журнале «Вестник казачьих войск» появилось такое высказывание Антона Павловича: «Мне больно было видеть, что такой простор, где все условия созданы, казалось, для широкой культурной жизни, положительно окутан невежеством и при том невежеством, исходящим из правящей офицерской среды… Будь офицер, который на самом деле является главным воспитателем казака, образованнее, культурнее духовно, я уверен, что не было бы такого невежества и „печенеги“ перевелись».
«ЛЕТУЧИЕ ЗАМЕТКИ»
«Впечатлений тьма, — писал Чехов из Рагозиной балки. — Вообще я доволен своей поездкой. Неприятно только безденежье». Чтобы заработать, он прямо в дороге, в гостях у Кравцовых или вовсе, застряв, на железнодорожной станции Зверево, пишет рассказы «Происшествие» и «Казак». «Петербургская газета» публикует их в разделе «Летучие заметки».
В «Казаке» бердянский мещанин возвращается с молодой женой из церкви, где им освятили кулич. В пути они встречают больного, голодного казака, который просит еды. Мещанин готов сразу отрезать ему от кулича, но жена резко останавливает его: «Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая пасха, и грех ее без толку кромсать». Бердянец подчиняется, и они уезжают, оставляя казака голодным.
«Тьма впечатлений» питает прозу Чехова, наполняет ее горечью услышанных историй и красотой природы — той, что он наблюдал с вышки Кравцова. «Солнце не взошло, но уже были видны все курганы и далекая, похожая на облако, Саур-Могила с остроконечной верхушкой. Если взобраться на эту Могилу, то с нее видна равнина, такая же ровная и безграничная, как небо, видны барские усадьбы, хутора немцев и молокан, деревни, а дальнозоркий калмык увидит даже город и поезда железных дорог», — писал он в те дни в рассказе «Счастье».
НОЧНАЯ ПТИЦА НАД СТЕПЬЮ
Чехов неустанно вел путевые заметки, и после поездки из них выросла повесть «Степь» — его дебют в «толстом» литературном журнале «Северный вестник» и рубежное произведение, с которого начался «зрелый» писатель.
Степь здесь — не просто фон, а метафора огромного, непостижимого мира, в котором «маленький человек не в силах ориентироваться». Пейзажи, гроза, ночное небо — все подано через призму восприятия мальчика Егорушки, что добавляет тексту текучести и музыкальности.
«Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная Бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда… душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей».
Эта новая манера письма станет визитной карточкой Чехова. Еще один шаг от сатирика к трагику он сделал в рассказе «Перекати-поле» — документальной истории из Святогорского монастыря.
ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ
Поездка в Святые горы — православную обитель на правом берегу Северского Донца — завершала путешествие Чехова. Он ехал туда поездом, а после, переночевав в Славянске, на извозчике.
Чтобы отметить дни памяти Иоанна Богослова и Николая Чудотворца, в монастырь стекались тысячи паломников. Гостиничные корпуса были забиты людьми, и для писателя с трудом нашли «весьма несимпатичный номер с блинообразным матрасиком».
Его соседом стал крещеный еврей с редкой фамилией Сурат. Годы спустя он так вспоминал встречу с писателем: «Незнакомец, видя мое смущение и нерешительность, заговорил со мной очень приветливым тоном и посоветовал, как устроиться… Благодаря ли моей потребности отвести с кем-нибудь душу, благодаря ли необыкновенно теплому тону его разговора и терпимости, с которой он выслушивал меня… в тот же вечер я рассказал ему о себе все пережитое, поделился, как с родным, всеми своими горестями, сомнениями и надеждами».
Чехов использовал эту историю в путевом очерке «Перекати-поле». В нем он описал мытарства и скитания молодого еврея Александра Ивановича: его высылали из городов, он пытался учиться, крестился, чтобы получить право преподавать, но не сложилось, и несчастный выкрест стал вечным странником, которого случай привел в Святогорский монастырь.
«За стенами в номерах и во дворе… не одна сотня таких же скитальцев ожидала утра, а еще дальше, если суметь представить себе всю русскую землю, какое множество таких же перекати-поле, ища где лучше, шагало теперь по большим и проселочным дорогам… Засыпая, я воображал себе, как бы удивились и, быть может, даже обрадовались все эти люди, если бы нашлись разум и язык, которые сумели бы доказать им, что их жизнь так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая», — писал Антон Павлович.
Этот рассказ изменил жизнь Сурата: после публикации ему дали место учителя.
КРЕСТНЫЙ ХОД НА ЛОДКАХ
Утром Чехов с другими богомольцами отправился на службу, а после участвовал в крестном ходе на лодках — давней традиции монастыря, когда его братия и прихожане сплавлялись по Северскому Донцу. Писателю удалось протиснуться в одну из двух больших, тяжелых лодок, но людей в ней оказалось так много, что всю дорогу им пришлось стоять, не шевелясь.
Так, прижимая к груди шляпу, Чехов и плыл мимо высоких, крутых берегов, поросших дубами и соснами, мимо залитых утренним солнцем лесов. Годы спустя, в июне 1898-го, он писал таганрогскому врачу Павлу Иорданову, что хотел бы «заняться фантастическим краем — районом Таганрог-Краматоровка-Бахмут-Зверево». «Донецкую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней, как дома, и знал там каждую балочку», — написал он.
Сейчас же, плывя на лодке, похожей на «новозеландскую пирогу», Чехов не только любовался природой, но и всматривался в людей, спешащих по берегу к монастырю. Мариупольские греки, донцы с красными лампасами, выселенцы из Таврической губернии, «хохлы из соседних уездов» — тысячи лиц, на которые он смотрел через стекла пенсне, «не шелохнувшись», жадно впитывая происходящее, растворившись «в пении пасхального канона, колокольном звоне, ударах весел по воде, крике птиц».
Так увиденное и услышанное в этой поездке отразилось в чеховской прозе. Он, конечно, не перестал писать смешное, но больше не боялся серьезного, ведь «художественная литература потому и называется художественной, что рисует жизнь такою, какова она есть».
Из Святогорского монастыря он поехал в Москву. За окнами его купе мелькали отцветшие и опавшие белым снегом вишневые сады.
