Директор Луганского краеведческого музея Артем Рубченко прошел путь от архивного поиска фотографии бойцов 214-й стрелковой дивизии до собственного ранения в боях за те же земли, где 80 лет назад формировалось это подразделение. В День освобождения Ворошиловграда от немецко-фашистских захватчиков в интервью ЛуганскИнформЦентру он рассказывает о том, как война вновь соединила времена, что роднит тактику вермахта и сегодняшние обстрелы Донбасса, а также о незавершенной денацификации Европы и послании потомкам на 100-летие Победы.
— Вы пережили две «мобилизации» — как сотрудник музея при спасении фондов под обстрелами в 2014 и как солдат в СВО. Где было психологически сложнее? Можно ли сказать, что консервация или эвакуация экспоната под обстрелом и участие в бою — это разные формы одного и того же действия: защиты своего наследия?
— Здесь нужно уточнить: в 2014 году я работал в другом месте, поэтому эвакуацию экспонатов тогда не застал. В музее я с июля 2015 года.
Работа в наше сложное время в музее, сохранение экспонатов, конечно, сложно сравнивать с участием на линии фронта. Но и то, и другое — это достаточно трудная работа. Прежде всего, это работа — и там, и здесь. И выполнять ее надо качественно. От этого зависит итог: сохранение экспонатов или достижение успехов и побед в СВО. Если так сравнивать, то это форма одного и того же действия. В тылу ты защищаешь культурное наследие народа. На передовой ты тоже защищаешь свою культуру и свой язык.
— Был ли в фондах музея какой-то конкретный экспонат, связанный с Великой Отечественной войной, который в 2014 или 2022 году вдруг обрел для вас совершенно новое звучание?
— Такого экспоната в экспозиции у меня нет. Но есть фотография, с которой начался мой поиск по истории 1941 года. На ней изображены порядка 15 человек — призывники, военнослужащие 214-й стрелковой дивизии. Кроме этой фотографии и короткой подписи, про дивизию почти ничего не было известно. С этого и начался мой поиск. С 2016 года я занимался историей этой дивизии, работал в архивах. Сумел набрать определенный материал, из которого потом выросла моя статья. До сих пор продолжаю этим заниматься.
В 2022 году это обрело новый смысл. Я оказался в тех же реалиях, что и добровольцы 1941 года. Схожие условия, определенные параллели. Главное совпадение: 214-я стрелковая дивизия формировалась на опытном поле нашего сельхозинститута, оттуда убывала на фронт. А в феврале 2022 года я призывался со сборного пункта, который находился на территории этого же сельхозинститута.
— Известно, что во время ВОВ музеи часто становились госпиталями, штабами. Приходилось ли вашему музею выполнять несвойственные ему функции в последние годы?
— Да, нашему музею с 2022 года пришлось выполнять несколько неожиданные и несвойственные ему функции. Прежде всего, мы стали сборным пунктом для передачи гуманитарной помощи. Сотрудники музея собирали и отправляли на фронт помощь. В дальнейшем, когда я вернулся, мы организовывали сборы самых различных грузов. Товарищи из России привозили вещи, оставляли у нас, а военнослужащие приезжали и получали. Мы были таким перевалочным хабом.
Что касается сути музея как учреждения культуры в условиях гибридной войны: музей — это, прежде всего, про людей и для людей. Все теряет смысл, если нет сотрудников или посетителей. Мы клиентоориентированное учреждение: должны делать для людей, чтобы им было интересно. И делают это люди, которые увлекаются историей родного края и находят новые сюжеты, чтобы показать их с помощью предметов, дошедших до нас из тех событий.
— Тактика «выжженной земли»: тогда и сейчас. В 1942–1943 годах отступающий вермахт сознательно уничтожал инфраструктуру Донбасса. Сегодня мы видим методичные обстрелы критической инфраструктуры, школ, больниц, жилых кварталов. В чем ключевое отличие этой тактики сегодня? Является ли это продолжением той же логики войны против гражданского населения как основы духа нации?
— Отличия никакого нет. Что мы пережили в 1942–1943 годах — уничтожение инфраструктуры Донбасса, то же самое наблюдаем сейчас, только в еще больших масштабах.
В 1943 году у немцев не всегда была возможность все уничтожить, иногда не хватало средств. А сейчас у их наследников это получается, и очень активно.
Определенная логика здесь есть. Как и в той войне, вся нынешняя война направлена, прежде всего, против гражданского населения. С той стороны это никто не скрывает. Есть необходимость в географическом положении, в площади, в земле, но без гражданского населения, которое неугодно и является препятствием для реализации их нацистских замыслов. Вся эта война направлена на то, чтобы либо выгнать, либо уничтожить гражданское население Донбасса.
— Во время ВОВ коллаборационисты были очевидны. В сегодняшнем конфликте, особенно в информационном поле, как вы, историк, определяете для себя феномен современного коллаборационизма? Можно ли провести параллели между тогдашним власовским движением и нынешними действиями некоторых политиков на постсоветском пространстве?
— Здесь ничего нового, все схоже. Сейчас даже проще. По мотивации коллаборационисты достаточно просты: прежде всего материальные ресурсы либо попытка самоутвердиться за счет небольшой мнимой власти.
В годы Великой Отечественной это еще можно было прикрывать идеологическими штампами. Сейчас этим даже особо никто не заморачивается. Только материальный доход. Только бизнес.
— 14 февраля 1943 года — День освобождения Ворошиловграда. А как назвать дату 2026 года для Луганщины? Возвращение? Освобождение 2.0? В чем смысловая разница этих терминов для вас лично?
— С 2026 годом есть определенная параллель. Также в ходе боевых действий идет освобождение наших территорий с тяжелыми боями. Гражданское население — непосредственный свидетель и участник всех этих событий, оно страдает, находясь на линии фронта.
В некоторых географических точках это продолжается дольше, чем длилась Великая Отечественная война. Тот же Лисичанск: линия фронта более четырех лет проходит рядом. Люди свой быт под это подстроили, но хорошим это не назовешь.
Для меня эти годы — это, прежде всего, освобождение нашего региона. Оно схоже с освобождением 1943 года. Особой смысловой разницы нет. Что там, что здесь — все очень хорошо, параллели очевидны.
— «Drang nach Osten» была прямой военной агрессией вермахта. Сегодня Германия — один из ключевых доноров и идеологических моторов поддержки Украины. Как историк, что вы считаете более опасным для долгосрочных перспектив России: прямолинейную агрессию прошлого или современную модель, когда геополитический противник воюет «чужими руками», но своими ресурсами и идеями?
— Прямолинейная агрессия, конечно, несколько проще. Ей проще противостоять. Есть враг, которого мы можем наблюдать и которому можем что-то противопоставить. А то, что происходило в 90-2000-е, — этому противостоять было достаточно сложно. И сам эффект более разрушительный, чем прямая агрессия, потому что идет переформатирование сознания. Эти последствия нам приходится буквально десятилетиями потом исправлять и расхлебывать. Что мы сейчас и наблюдаем. То, что потеряли в 90-е, приходится догонять спустя 30 лет.
— После ВОВ Германия прошла денацификацию и, казалось, извлекла уроки. Сейчас мы видим реабилитацию националистических движений на Востоке Европы при молчаливом или активном согласии Берлина. Означает ли это, что денацификация 40-х была неполной, и мы сейчас наблюдаем отложенный культурно-исторический реванш Германии, но уже в иных, гибридных формах?
— В 40-е годы само понятие денацификации было достаточно условным. Даже Нюрнбергский процесс, состоявшийся во многом по настоянию СССР, оказался несколько условным. Многие нацистские деятели избежали реального наказания. Это о крупных. А мелкие тем более: на Западе, в той же ФРГ, они стали основой для строительства нового государства. Денацификация была неполной. В дальнейшем мы видим, что эти идеи проросли. В 90-е годы их культивировали, и в итоге на Украине провели такой эксперимент. К сожалению.
— Германия создала мощную культуру памяти о Холокосте, но при этом закрывает глаза на героизацию бандеровцев, воевавших вместе с нацистами. Как музейщик, сталкиваетесь ли вы с этим противоречием? Можно ли сказать, что сегодня Запад с Германией во главе ведет войну за историческую память, и Донбасс — одно из ее полей?
— Как музейщик, я с этим не сталкивался. Как историк, наблюдаю это противоречие. Сами эти сюжеты не затрагивают наш край: у нас в тот период националистов особо не было.
По Холокосту: он у нас, безусловно, был. Можно вспомнить сюжет на Острой Могиле. Но надо сказать, что в современном Израиле эта история не слишком известна. Потому что на том же месте помимо евреев расстреливались и советские граждане Ворошиловграда, партийные активисты, советские военнопленные. Сложно выделить, где там евреи, где не евреи. Вероятно, этот сюжет не был интересен современному Израилю. Возможно, он там до сих пор неизвестен.
Я согласен, что Запад ведет войну за историческую память. Это как фантомные боли: переживание поражения во Второй мировой войне периодически приводит к желанию реванша. Что мы в очередной раз и наблюдаем.
Здесь прослеживается определенная спираль истории. Если вести отсчет от 1812 года, Первой мировой, Великой Отечественной. И вот сейчас, в 2000-е годы, сюжет повторяется. Европа объединяется и хочет вновь привести Россию к «порядку», попользоваться ее ресурсами. Но, как правило, для Европы это всегда завершалось неудачей.
— В ваших фондах наверняка есть материалы о послевоенном восстановлении Донбасса и, возможно, даже о советско-германской дружбе в ГДР. Как современный молодой посетитель должен смотреть на эти экспонаты? Как на свидетельство нашей цивилизованности и силы духа? Или как на доказательство наивности, за которую теперь приходится расплачиваться?
— Тема восстановления, надо понимать, не слишком показательна. Ее сложно показывать. Это тяжелый, каждодневный труд, в нем не всегда есть элемент героизма. Рассказ о восстановлении, о трудовых достижениях, безусловно, важен, но яркие страницы не так просто выделить, потому что все население края, всей страны было задействовано. С нашей сегодняшней перспективы трудно представить те условия, в которых проводилось восстановление. Никаких нормальных условий для комфортной жизни на тот момент не было. Это накладывает отпечаток на восприятие происходивших событий.
То, что нам сейчас пытаются стереть эту память и доказывать, что все делалось из-под палки, — ошибка. Был определенный духовный подъем советского народа. Без него все достижения и само восстановление были бы невозможны. Обосновывать достижения 40-50-х, когда страну поднимали из руин, только репрессивной политикой государства — неправильно. Нужно учитывать патриотический порыв всего советского народа.
— Ваше ранение в ходе СВО — это физический рубеж. Вернувшись в музей, ощущаете ли вы свою нынешнюю работу — сохранение памяти, формирование нарративов — как новую линию фронта, куда вас «перебросило» командование? В чем ваша новая «боевая задача»?
— Определенную параллель здесь провести можно, хотя это очень условно. И нахождение на фронте, и нахождение здесь направлено на одно — на сохранение исторической памяти и истории нашего края. На фронте мы физически сражались, чтобы наш край сохранился. Здесь мы стараемся морально подготовить новое поколение, рассказать и старшему поколению о том, что происходило и в каких условиях. Определенные сюжеты со временем смазываются, теряются детали, становятся не такими яркими. Историческое знание надо периодически подновлять.
Чем дальше мы изучаем историю Великой Отечественной, тем больше я убеждаюсь: не все аспекты мы изучили хорошо. Остается очень много белых пятен, которые стоит восстановить, чтобы получить полную картину происходившего.
— Экспонат будущего. В будущей экспозиции об СВО какой личный предмет из вашего солдатского опыта вы бы передали в фонды как самого ценного свидетеля? И почему?
— Экспонат по СВО я уже передал. Это моя форма, в которой я участвовал в боевых действиях на фронте. Думаю, это достаточно важный предмет. Даже за этот короткий период, за последние несколько лет, очень многое поменялось именно там. И форма того первого периода — тоже ценный экспонат для восприятия происходивших событий.
— Послание потомкам 2045 года. В 1945-м наши деды оставили нам послание — надписи на Рейхстаге. Если бы вам, как директору музея и участнику событий, нужно было оставить одну емкую надпись в новой экспозиции для тех, кто будет жить в 2045 году (к 100-летию Победы), что бы это было?
— Сложно сказать. Я не великий мыслитель. Хотелось бы кратко определить: надо помнить о своей истории, чтобы не повторять ошибок и избежать новой войны. Расхожая фраза, но верная: если мы забываем про войну, она к нам все равно вернется.
