О том, как стыд перед земляками привел в окопы, почему война в Донбассе длится больше ста лет и о самых дорогих семи орденах Мужества посмертно, ЛуганскИнформЦентру рассказывает в прошлом подполковник милиции и зам. руководителя Аппарата Главы Хакасии, а ныне доброволец, действующий военнослужащий в зоне СВО, член Союза Писателей России, поэт Игорь Ефремов.
ОТ УЧИТЕЛЬСКОЙ ДОСКИ ДО ОКОПА
— Ваша биография — как миниатюрная модель советской эпохи: родились в Узбекистане, выросли в Хакасии, стали учителем истории, потом юристом, двадцать лет прослужили в МВД. Поиск себя или страна так менялась, что человеку приходилось каждый раз переизобретать себя заново?
— Пафосно звучит, но ни Родине, ни себе не изменял, в любом статусе всегда действовал по принципу «делай, что должно и будь, что будет». На любом этапе своей трудовой биографии служил не системе, но Отечеству и соотечественникам, являюсь закоренелым сторонником «философии малых дел». За весь фронт не в ответе, но на моем участке «враг не должен пройти».
Кроме этого, как был, так и остался неисправимым романтиком, верящим в Человека, пусть не строителя коммунизма, но лучшей жизни, где всегда побеждает добро и где сила в правде. А правда эта еще в Евангелии изложена была, даже коммунисты мудрости эти компилировали на свой лад и успешно эксплуатировали.
— В 53 года, занимая должность зам. руководителя Аппарата Главы Хакасии, вы добровольцем ушли с мобилизованными земляками на СВО. Что это было: чувство долга, невозможность оставаться в стороне или просто мужской характер, не позволяющий прятаться за спины других?
— Я правоохранитель, милиционер и абсолютно не военный человек, мне военное дело только в детстве доставляло удовольствие как игра. После гибели моих сверстников в Советской Армии, в том числе в Афганистане, я к войне не питал и не питаю симпатий. Впрочем, это нормальное состояние любого вменяемого русского человека. Но как сказал ранее, я — идеалист — государственник, поэтому с самого начала спецоперации мне было досадно за какие-то просчеты системы, горько за гибель молодых ребят и очень стыдно перед их матерями, женами. И в Омске, где я оказался осенью 2022 года по поручению Главы Республики Хакасия, в рамках оказания помощи мобилизованным из нашего региона, стыдно перед моими будущими товарищами по оружию. Этот стыд, искреннее желание быть полезным моим землякам, подвигло меня на подобный шаг.
— Говорят, что возрастных на фронте не любят. Мол, тормозят, болеют, «не вывозят физо». Вы это чувствовали на себе или, наоборот, опыт и возраст стали преимуществом?
— Скидку на возраст, конечно, ребята делали, но это в плане уважительного общения, хамства и высокомерия не было осознанного, а в начале, на полигоне, трудно всем. Для своего возраста я был в удовлетворительной физической форме. Поэтому особых проблем от нагрузок первое время кроме общего дискомфорта не испытывал. Болячки разные появились уже позже, примерно через полгода от ношения бронежилета, от нахождения в сырых окопах или подвалах, но главная проблема — накапливалась общая нервная усталость от систематических стрессов, от всего происходящего вокруг, особенно трудно привыкать к гибели товарищей.
ОТ УГЛЕДАРА ДО БАХМУТА
— Вы прошли два тяжелейших направления — угледарское и артемовское. Чем они отличаются друг от друга в ощущениях человека, который не просто воюет, но и пытается потом это осмыслить в стихах?
— На угледарском направлении мы были не долго и не в активную фазу боев. Кроме трудности рытья окопов в лесополосе, привыкания к нечастым еще прилетам, к нахождению в жестких условиях, например, при дефиците воды, особых проблем и больших потерь не было. Знатный бонус к поднятию боевого духа после зимних болот и лесов добавляла украинская весна. Мы зашли на позиции в марте. Природа оживала. Все там, на границе с Запорожьем, начинало цвести, да и мы были на подъеме, очень заряжены морально, мы же — сибиряки! Ну и была уверенность, что вся эта история ненадолго. Поэтому угледарское направление в моей памяти оставило в основном позитивные воспоминания.
Сильным ударом по нашей психике был разрушенный Мариуполь и другие населенные пункты. Я иногда туда ездил, в «Марик», сдавать материалы в прокуратуру, так как уже стал внештатным дознавателем полка, но город постепенно оживал и уже отстраивался. Еще очень тяжело было видеть неубранные поля с хлебом. Конечно, расстраивали и вызывали боль первые, в основном небоевые, потери. Они все проходили через мои руки.
Но многолетний опыт работы в милиции безусловно помогал. Я в любых ситуациях старался быть на позитиве, должность замполита тоже обязывала к этому. Калейдоскопом каждый день происходили какие-то нестандартные ситуации, яркие события, встречи, даже происшествия еще не особо давили на психику своим масштабом и абсурдом. Много было смешных ситуаций.
В конце марта началась наша передислокация под Бахмут. Процесс этот, несмотря на многие организационные, технические и погодные сложности, тоже до сих пор вызывает улыбку. Не имея в достаточном количестве штатного транспорта, многие подразделения стали скупать у местных жителей любой способный передвигаться автохлам. И каждый долевой собственник помечал эти автотелеги надписями своих регионов. Представьте картину, когда за двумя или тремя штатными КАМАЗами и «Шишигой» тянется или обгоняет их невообразимого вида какая-то махновско-цыганская колонна разноцветных и разномастных колымаг родом из СССР, с баулами на багажниках, с красноречивыми надписями «ХМАО», «Хакасия», «Алтай», «Омск»… Наверное, нашествие гуннов или ордынцев выглядело в этих местах скромнее. Но мы же их потомки — сибиряки!
По прибытию в Бахмут, через полмесяца — месяц для нас началась настоящая война, а потом и «бахмутская мясорубка». Но только для мобиков, уже без вагнеровцев, которые вместе с путчем уходили из-под Бахмута в свой последний поход с печальным финалом. Происшествия и потери, по которым я тогда должен был проводить проверки, изо дня в день росли.
Все это время иногда я вел аудиодневник, писал стихи, в которых отражал и свои наблюдения, и эмоциональное состояние от увиденного. Это своего рода хроника, по этим стихами многое можно понять, ощутить температуру тех событий. Высший накал, отчаяние и трагизм в них — июль, август 2023 года, а далее своего рода плато… Вспоминать это очень тяжело.
ИСТОРИК С ОРУЖИЕМ
— Вы бывший учитель истории. Когда смотрите на то, что происходит сегодня, какие исторические параллели приходят в голову?
— Все чаще мне кажется, что некие силы раскладывают пасьянсы так, чтобы мы оказались в марте 1917 года. А сейчас по некоторым приметам и аспектам иногда и февраль уж очень ощущается.
— Вы говорили, что война на Донбассе началась не в 2022-м и даже не в 2014-м. Для вас, как для человека, знающего историю, где ее настоящие корни?
— Как раз тогда и началась второго (15) марта 1917 года и с перерывами, перекурами на восстановление и замирениями идет уже более ста лет.
— У вас двадцатилетний опыт оперативной работы в МВД. Есть ли что-то общее между работой опера и работой на войне?
— Оба — адский котел. В нем грязь, боль, кровь, перемешанные со всем набором человеческих грехов. Но на войне этот котел в тысячу раз масштабнее и глубже. И моя задача очень проста. И в операх, и на военной службе пытаюсь сохранить в себе душу и честь, не оскотиниться. Даже, если и суждено погибнуть в нем, пытаюсь не переродиться и не превратиться в этом котле в кусок дерьма. Остаться человеком.
ПОЭТ В ШИНЕЛИ
— Вы пишете стихи с юности. Печатались в «Литературной газете», в «Дне литературы». А когда начали писать о войне?
— Первое стихотворение о войне я написал еще в далекой юности, когда мои сверстники воевали в Афганистане. Потом неоднократно возвращался к этой теме. Как гражданин своего Отечества, учитель истории я постоянно писал гражданскую лирику, сопереживал и релаксировал по поводу многих событий, происходивших в стране, в том числе и на Донбассе. Не случайно, в моем сборнике «Донбасский синдром» фактически первое стихотворение — «Генеральное сражение», написано в феврале 2015. Есть в архивах и другие стихи, написанные в 2014. Здесь, на СВО, очень часто поясняю слушателям и читателям моих стихов, что не пишу о войне, но пишу о нашем, православном Человеке, россиянине, который не смотря на любые испытания, сохраняет в своей душе веру в правду, данную от Бога, в Свет и Любовь.
— Вас переводили на тувинский, хакасский, марийский языки. Это признание для поэта — когда твои строки звучат на языках народов, с которыми ты живешь рядом?
— Это вопрос или констатация (улыбается)? Я отношусь к этому абсолютно спокойно. Это было дело двух или трех случаев, а не система, и больше относится, наверное, к акту пропаганды, что на войне очень важно, чем творчества. Я же указываю эти факты из уважения к труду переводчиков. Хотя точность и качество переводов оценить не могу. Да и сколько человек прочитали эти переводы? Хорошо если пару десятков наберется.
Мне куда приятнее и как поэту, и как гражданину, чтобы представителей этих народов вернули из армии поскорее домой, как мобилизованных, так и контрактников, особенно тех, кто служит значительно дольше срока. Мужчин среди представителей этих народов осталось не так много.
Вот, например, хакасы, они — тюрки, но православные и очень гармонично встроены в русскую культурную среду со своим колоритом и языком. И еще, хакасы всегда верой и правдой служили и служат России. В первую мировую войну хакасов в армию по мобилизации не брали, только добровольцами. А вторая мировая война принесла горе почти в каждую хакасскую семью. Теперь еще одна война. У меня в полку были случаи, когда по мобилизации призывались два брата. Одна из таких пар братьев — дальние родственники моей жены. И один из братьев погиб. Его до сих пор не нашли. А второй продолжает воевать. Домой не отпускают. У первого малые дети осталось, они теперь «безотцовщины» и у второго тоже дети есть. Но еще печальнее ситуации, когда у погибших молодых ребят никого не осталось, чтобы род продолжить.
В каждом хакасском селе небольшое кладбище участников СВО уже имеется. Какие мысли зреют в головах у моих земляков на пятый год войны, я знаю не понаслышке.
— Война и поэзия — вещи, кажется, несовместимые. Потому что война — это грязь, кровь, мат, а поэзия требует возвышенного. Как вам удается соединять это в своих стихах?
— Это отдельная, большая тема и для размышления, и для обсуждения. Если коротко, то бывает по-разному. Есть такое расхожее выражение «Можешь не писать, не пиши». Стихи, прежде всего, нужны мне и как дневник, и как посыл, возможность сказать что-то важное, пока в краткой форме, на поэтическом, иногда даже эзоповом языке либо наоборот — не досказать. Иногда они — глоток воды или свежего воздуха, часто лекарство, улыбка души и тепло сердца.
— Вы лауреат конкурсов «Твои защитники Отечество» и «Муза Новороссии». Что для вас важнее — признание коллег или то, что ваши стихи читают такие же, как вы, в окопах?
— Второе для меня, несомненно, важнее, но в окопах не до поэзии. А вот в обычной обстановке всегда готов и люблю читать свои стихи тем, кто любит их слушать. Повторяю, что я — неисправимый русский романтик, мечтаю объехать, обойти, посетить десятки разных мест и проведать сотни своих друзей, товарищей, их могилы и везде читать свои стихи о наших настоящих героях. Рассказывать о том, с каким народным величием, мощью и силой духа я столкнулся в этих трагических обстоятельствах СВО.
О НАГРАДАХ И ПОТЕРЯХ
— У вас медаль Суворова. Это награда, которую просто так не дают. За что получили?
— Честно, не знаю. Я получил ее не так давно, проходя службу в нынешнем полку, а представлен был, вероятно, когда служил в своем первом, условно родном полку. Узнал случайно, получил походя, без всяких церемоний. Отправил домой, на память внукам. Медаль боевая, но каких-то военных подвигов я точно не совершал. Есть расхожая фраза, что на войне герои — это либо болтуны, либо инвалиды и двухсотые. Вся моя работа здесь, как у санитара, связана с уборкой территории от военной грязи и с документированием человеческих грехов. В этой работе, бывало, и рисковал, но результатом стало награждение, в том числе моих погибших боевых товарищей, которых с Божьей помощью удалось найти и вернуть семерым воинам честные имена. Я развез их по домам вместе с наградами, помогал родным в похоронах и оформлении документов. Семь орденов Мужества посмертно. Вот этими наградами я очень горжусь.
И еще… Во времена Екатерины второй за Чесменскую битву была учреждена очень знаковая медаль с надписью «Был». Чтобы не ломать голову себе, примерно так и отношусь к своей медали. Но очень хочу, чтобы никто из реальных участников СВО и живые, и погибшие не остались без уважительного внимания со стороны государства и общества.
— В феврале этого года вам присвоили звание старшего лейтенанта. До этого вы были подполковником МВД. Не обидно терять в званиях? Или на войне это вообще не имеет значения?
— Я уже давно смирился со многими абсурдными явлениями на нашей «датской» почве. Естественно, считаю, что система в этом случае очень непродуманная. Абсолютно согласен с тем, что надо поощрять молодых и перспективных военнослужащих, проявивших себя талантливыми младшими командирами. Но практику присвоения званий военнослужащим из числа осужденных в прошлом за тяжкие и особо тяжкие преступления, считаю излишней. Подобные факты крайне деструктивно влияют на сохранение традиций отбора и на общий моральный облик русского офицера, а в дальнейшем могут крайне негативно усугубить ситуацию. Воспринимаю подобные явления как дискредитацию института офицерства. Есть много других видов поощрений за проявленное мужество и геройские поступки. В том числе можно было пойти по пути развития сержантского корпуса или института прапорщиков, но эти армейские звания, наоборот, незаслуженно теряют свое значение. Данная ситуация требует грамотной управленческой корректировки.
— За два года на передовой наверняка были потери. Друзья, товарищи, те, с кем начинали. Как поэт справляется с этим?
— Ранее я частично ответил на этот вопрос. Молюсь каждый день за души ребят. Другого лекарства не нашел.
О БУДУЩЕМ И ВЕЧНОМ
— У вас двое взрослых детей, двое внуков. Что вы скажете внукам, когда они спросят, за что воевал дед?
— В числе других соотечественников, когда случилась военная напасть, пошел помогать своему Отечеству выстоять.
— Вы уже три года на территории ЛНР и ДНР. Чувствуете ли вы, что эти земли стали для вас родными? Или война не дает прикипеть сердцем к месту, где каждый день может стать последним?
— Ответ: Мне стал очень дорог этот край и его жители. И я искренне пытаюсь донести через стихи и иные каналы связи своим земляками, что здесь живут очень родные по духу нам люди. Но по Хакасии я очень скучаю. Для меня это Богом дарованный край.
— В декабре 2024 года вас приняли в СП России. Что это изменило в вашей жизни?
— Более ответственно стал относиться к поэтическому слову, открылся новый горизонт, появилось больше контактов и возможностей высказаться, напечататься.
— Если бы у вас была возможность вернуться в декабрь 2022 года и сказать что-то самому себе, 53-летнему чиновнику, который собирается добровольцем на фронт, что бы вы сказали?
— Я бы грустно улыбнулся и сказал: «Делай, что должно…».
— И последний вопрос, экзистенциальный. Война заканчивается для всех по-разному. А чем она закончится для поэта, который прошел через все это?
— Однозначно, наверное, как и для любого реального ее участника, для меня война теперь закончится только с уходом из этой жизни. А что будет в той, увы, не ведаю.
