«Заберите меня домой» — эта фраза звучала в голове Кирилла Хаустова, пока он не написал стихотворение, посвященное пропавшему на боевом задании другу. С тех пор поэзия и проза стали для него единственным способом выговориться. О том, что происходит с человеком, который годами ездит туда, где война, и возвращается в мирную жизнь, — в интервью Луганскинформцентру.
ПРАВО НА ПРОЩЕНИЕ
— Чем отличается человек, который видел войну вблизи, от того, кто знает о ней по книгам?
— Человек, прошедший через огонь и потерю товарищей, ценит каждый день своей жизни. Он полностью пересматривает свой взгляд на мир. Война меняет человека навсегда. Бывает и не в лучшую сторону. Но часто открывает в нем лучшие качества, которые были не востребованы в гражданской жизни. В окопах нет возможности отложить решение возникшей проблемы на завтра: от принятого выбора зависит жизнь и почти всегда не только твоя. Думаю, это основополагающее отличие от гражданского человека. Остальное уже зависит от пройденного опыта и условий формирования конкретной личности.
— Что остается, когда человек возвращается оттуда — и как ему жить с этим дальше?
— За всех ответить не возьмусь, только за себя (хотя по разговорам эти чувства распространены в среде причастных): постоянное ощущение чего-то незавершенного. Первые дни после возвращения — непроходящее желание выйти на улицу и кричать: «Как вы можете продолжать жить своей прежней жизнью и делать вид, что ничего не происходит?»
Я давлю в себе этот гнев. Кто я, чтобы судить других? Глядя на своих старых и вновь обретенных друзей, понимаю, что идущий по улице мирного города человек улыбается, может потому, что он идет плести маскировочные сети, только что купил очень нужное и дорогое для наших военных, осилив долгий, трудный сбор средств в волонтерской группе. А быть может, просто получил добрые вести с фронта от близкого человека, который после недельного молчания вышел на связь. Понимаю, что где-то в глубине меня все еще сидит романтик. Мне остается верить, что все не зря.
ПРАВО НА УСТАЛОСТЬ
— Что меняется в человеке, который годами ездит туда, где война, и возвращается в мирную жизнь?
— Многое. Но самое главное чувство, которое не покидает тебя — это то, что все наши мирные «страдания» и «катастрофы» на самом деле слишком нами переоценены.
— Можно ли простить себе то, что ты вернулся, а кто-то — нет?
— Нужно. Люди не боги. Если даже война не прервала течение твоей жизни, значит, ты еще не исполнил своего главного предназначения. Мы все приходим в этот мир не напрасно. Даже те, чья жизнь длится недолго. Я давно стал фаталистом, хотя скучаю временами по наивному романтику, что жил в моей голове давным-давно. Важно помнить тех, кто не вернулся, и стараться жить так, чтобы им, не вернувшимся, не было стыдно за тебя. Прощение тут слово неправильное. Прощение нужно тем, кто согрешил.
— Есть ли у волонтера право на усталость, или он обязан быть сильным до конца?
— Такое право есть у любого человека. Если по каким-то причинам больше нет сил или возможности помогать защитникам твоего будущего, только ты сам вправе решать, как поступить. Это как раз не должно быть навязано извне. Чувство вины насаждается в основном теми, кто в помощи не участвует. Виновными перед собственной совестью гораздо проще манипулировать. Разве можно участвовать в исторических событиях с оглядкой на то, что потом о тебе скажут? Время рассудит, кто прав. Каждый решает сам и потом сам живет с принятым решением.
СПАСЕНИЕ В ТВОРЧЕСТВЕ
— Как вы спасаетесь от выгорания, постоянно пропуская через себя такой травмирующий фактаж?
— Поэзией и прозой. Именно так и спасаюсь. Не всегда помогает, но становится значительно легче. Именно так я написал свое первое стихотворение, которое посвятил пропавшему на боевом задании другу и всем пропавшим без вести. Я долго не мог сообщить друзьям и близким о том, что уже сообщили мне. Еще оставалась хрупкая надежда на чудо. Мы всего лишь люди. Нам свойственно верить в чудеса. В какой-то момент я понял, что эта ноша придавила меня и просто не дает дышать. Не могу вспомнить, как в моей голове зазвучала фраза: «Заберите меня домой». До сих пор не могу читать это стихотворение на публику, хотя прошло больше двух лет. Опубликовал и словно выговорился кому-то близкому. Но стало немного легче. Наверное, кто-то там наверху решил, что мне это поможет, и в мою жизнь пришли стихи. Пока помогает. Спасибо, кто бы это ни был.
— Что вы делаете, когда понимаете, что чужая история сильнее вашего текста?
— Перечеркиваю и переписываю. Откладываю, жду, когда почувствую, что наступило время продолжить или мой появившийся дополнительный опыт позволит справиться с поставленной перед собой задачей. По-разному бывает. Так, например, произошло, когда начал писать рассказы из жизни операторов-дроноводов одного спецподразделения. Я ничего не знал об их работе, хотя был давно знаком с участниками событий и собрал много историй их боевых будней. Пришлось уточнять детали. Влезать в тему. А это не самое легкое дело, когда люди в самой гуще событий. И теперь есть надежда, что несколько почти готовых рассказов сольются во что-то большее. Но не будем загадывать. Крайне важно, чтобы написанное мною читал военный и верил, а не находил ошибки и глупые несоответствия. Это наивысшая оценка для меня, когда жмут руку и говорят: «Здорово написано, брат».
— Что останется после вас, кроме текстов? И достаточно ли этого?
— После меня? Только память близких. Тщеславие — не мой конек. Надеюсь, что тексты — поэзия и проза. Сколько успею. Но это уже не обо мне.
ФАЛЬШ НЕ ПРИЖИВАЕТСЯ
— Что вы делаете с чужими историями, которые вам рассказали, но которые вы не можете перепроверить?
— В этом вопросе я полагаюсь на уже появившееся внутреннее чутье. Но скажу откровенно: на передке все настолько прозрачно, что фальшь не приживается. Она, несомненно, продолжает быть частью войны, но природу ее нужно искать ближе к тыловым районам. В окопах и блиндажах правда имеет чистоту наивысшей пробы. Когда тебе рассказывают историю о погибшем друге, в словах очевидцев нет места «красивым полутонам» и фантазиям.
— Есть ли вопрос, который вы зададите Богу, если встретитесь с ним?
— Вопрос? Если такое все же случится и меня не подведет мое чувство юмора, то просто поклонюсь и скажу: «Боже, ты все-таки есть. Удивлен, но, несомненно, рад, что всегда носил тебя в сердце».
